Сегодня уникальных пользователей: 1
за все время : 1
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Лингвистика
Ромащенко Л. И.Польский мир в повести К. Паустовского «Далекие годы»

Л. И. РОМАЩЕНКО,
д-р филол. наук, профессор кафедры украинской литературы и компаративистики Черкасского национального университета им. Богдана Хмельницкого
ПОЛЬСКИЙ МИР
В ПОВЕСТИ К. ПАУСТОВСКОГО «ДАЛЕКИЕ ГОДЫ»

В творчестве К. Паустовского удивительно тесно переплелись русские, украинские, польские, белорусские, литовские, грузинские, турецкие, еврейские, испанские, английские, французские, китайские и др. мотивы. При этом польские занимают почетное место (особенно в автобиографической повести «Далекие годы», повествующей о детском и юношеском периоде жизни писателя), но при этом достаточно не изучены.
Они появляются уже в первой главе повести «Смерть отца» и связаны с описанием костела и образом ксендза. Фигура католического священника эпизодическая, выписана эскизно, посредством краткой портретной характеристики: «молодой», на нем «было черное длиннополое пальто с бархатным воротником и странная, тоже черная, круглая шляпа»1. Он приехал в Городище для причащения умирающего отца главного героя-нарратора. При более внимательном прочтении становится очевидной важная художественная функция этого образа. Именно священнику принадлежат слова «о вечной тоске по счастью и о долине слез» (с. 14), сначала взволновавшие семнадцатилетнего юношу, а позже ставшие, по сути, его главным эстетическим принципом – стремление изображать жажду счастья и несовершенство человеческих отношений.
Наличие польского материала объясняется прежде всего биографическим фактором: бабушка писателя по материнской линии была полькой. Ей поcвящены прежде всего главы «Поездка в Ченстохов» и «Розовые олеандры».
Вот какой предстает Викентия Ивановна со страниц повести: «высокая старуха», «…всегда ходила в трауре и черной наколке. Впервые она надела траур после разгрома польского восстания в 1863 году и с тех пор ни разу его не снимала.
Мы были уверены, что во время восстания у бабушки убили жениха – какого-нибудь гордого польского мятежника…» (с. 27 – 28).
Главная черта характера бабушки – чрезмерная, фанатичная (что свойственно многим полякам) религиозность, становившаяся причиной частых конфликтов с отцом Костика. С бабушкой связан первый богомольческий опыт мальчика. Глубоко верующая, Викентия Ивановна хотела приобщить и внука к вере в Бога. Она взяла Костика с собой в религиозное путешествие по священным для каждого католика местам: Вильно, Варшава и Ченстохов, где в католическом монастыре Ясна Гура хранилась знаменитая икона Божьей Матери Ченстоховской. Память восьмилетнего ребенка запечатлела не только красоты святых мест: «Я помню прозрачную виленскую весну и каплицу Острая Брама2, куда бабушка ходила к причастию. Весь город был в зеленоватом и золотистом блеске первых листьев. В полдень на Замковой горе стреляла пушка времен Наполеона» (с. 28); в Варшаве – «памятник Копернику и кавярни, где бабушка угощала меня пшевруцоной кавой… Она угощала меня и пирожными – меренгами, таявшими во рту с маслянистой холодной сладостью. Все это подавали нам вертлявые девушки в гофрированных передниках» (с. 29). Запомнился и религиозный фанатизм, впервые потрясший мальчика до глубины души. Увиденное глазами ребенка передает уже умудренный опытом автор при помощи выразительной картины, в которой сочетаются зрительные, звуковые, динамические и даже обонятельные образы: «Мы ощупью вошли в костел. Я ничего не увидел. Не было ни одной свечи, никакого проблеска света среди душного мрака, скованного высокими костельными стенами и наполненного дыханием сотен людей. Кромешная эта темнота сладковато пахла цветами… Мне было страшно. Люди, крестом лежавшие на полу, тихо вздыхали. Печальный шелест разносился вокруг. Внезапно в этом тяжелом мраке раздался, сотрясая стены, рыдающий гром органа. В ту же минуту вспыхнули сотни свечей. Я вскрикнул, ослепленный и испуганный» (с. 32).
Во время паломничества мягкий и покладистый Костик едва ли не впервые проявил твердость характера, отказавшись поцеловать руку кардиналу, усматривая в этом жесте признаки унижения человеческого достоинства.
Викентия Ивановна показана довольно неоднозначной натурой, в которой сочетались начитанность и религиозный фанатизм: «Религиозность удивительным образом уживалась в ней с передовыми идеями. Она увлекалась Герценом и одновременно Генриком Сенкевичем. Ее любимые книги – бесконечные романы Крашевского и Элизы Ожешко, рассказы Короленко. Портреты Пушкина и Мицкевича всегда висели в ее комнате рядом с иконой Ченстоховской божьей матери. В революцию 1905 года она во время погромов прятала у себя революционеров-студентов и евреев» (с. 29).
У бабушки было еще одно пристрастие – она любила выращивать цветы: в саду было столько цветов, что он походил на огромный букет: «Бабушкин сад и все эти цветы с необыкновенной силой действовали на мое воображение. Должно быть, в этом саду и родилось мое пристрастие к путешествиям» (с. 34).
Бабушка сыграла важную роль в становлении будущего писателя: ее напутствия внуку стали впоследствии его мировосприятием и главным эстетическим принципом: «…я любил сады.., деревья. Я не ломал веток и не разорял птичьих гнезд. Может быть, потому, что бабушка Викентия Ивановна всегда говорила мне, что мир чудо как хорош и человек должен жить в нем и трудиться, как в большом саду» (с. 82).
Между Костиком и бабушкой существовала тесная духовная связь, основанная прежде всего на общности интересов: «Бабушка вся светилась лаской и грустью. Несмотря на разницу лет, у нас было много общего. Бабушка любила стихи, книги, деревья, небо и собственные размышления. Она никогда меня ни к чему не принуждала» (с. 209). Мальчик, по его собственному признанию, любил бабушку больше всех своих родных, и она отвечала ему взаимностью, радовалась первым литературным успехам внука больше, чем он сам. Необычайной лирической теплотой пропитаны страницы, где идет речь о Викентии Ивановне, пополнившей галерею образов русской и украинской литературы – от пушкинской няни Арины Родионовны до бабушки Лины Костенко.
Бабушка Паустовского – это образное воплощение «старой Польши» с ее идеалами, мироощущением и привязанностями, олицетворение щемящей тоски по утраченной родине. Созданию лирически-трогательной картины способствует интертекстуальная вставка – польская крестьянская песня («Ой, ты Висла голубая, / Как цветок, / Ты бежишь в чужие земли – / Путь далек!») и описание реакции женщины на нее: «Бабушка слушала, сжав руки на коленях. Голова ее тихо тряслась, и тусклые слезы набегали на глаза. Польша была далеко-далеко! Бабушка знала, что никогда больше не увидит ни Немана, ни Вислы, ни Варшавы. Бабушка двигалась уже с трудом и даже перестала ездить в костел» (с. 250).
Довольно колоритной личностью в повести является Олендский, запоминающийся добродушием, неизменным чувством юмора, своей излюбленной историей о том, как служил в Варшаве панихиду над сердцем Шопена. Ксендз-каноник – абсолютная противоположность православному законоучителю, соборному протоиерею Трегубову, заядлому монархисту, полностью игнорирующему принципы человеколюбия и сострадания, обязательные для него по должности. Если последнего гимназисты боялись и ненавидели, удирали с «закона божьего», то в классе Олендского, наоборот, находили приют и защиту. Ксендз никогда не выдавал беглецов и даже поощрял конфетами тех, кто лучше учеников-поляков читал «Магнификат». Каноник пользовался авторитетом не только у юных гимназистов: «Его хорошо знали в Киеве – высокого ксендза со смеющимися глазами» (с. 99). Колоритный характер отца-каноника выписан посредством портретной («Высокий, тучный, с белой головой, с черными четками на руке» (с. 98)) и речевой характеристик. Его речь пересыпана полонизмами, библейскими выражениями. Последние, употребленные в обыденном контексте, создают юмористический эффект: «Гимназист подходил к Олендскому. Ксендз громко хлопал его табакеркой по голове. Этот жест обозначал отпущение грехов.
– Садись! – говорил после этого Олендский. – Вон туда, в угол, за спину Хоржевского (Хоржевский был очень высокий гимназист, поляк), чтобы тебя не увидели из коридора и не повлекли в геенну огненную» (с. 98). Или: «Ну, –говорил в изнеможении Олендский, – скажи хоть ты Магнификат! И если после этого бог не покарает их, – ксендз показывал на поляков, – то только из-за своего великого милосердия» (с. 99). А эпитет «лайдак», имеющий негативную коннотацию (в переводе с польского обозначает «негодяй», «прохвост», «подлец»), в устах ксендза приобретает противоположную (позитивную) окраску – высшая мера похвалы. Так было на экзамене по латыни, где Олендский оценивал умения латиниста Субоча и знания гимназистов: «Ой, полиглоты! Ой, лайдаки! Ой, хитрецы!» (с. 219).
Добродушием, чем-то похожим на Олендского, отличался и школьный сторож Казимир. Автор-нарратор с благодарностью вспоминает свой первый день в гимназии, когда старик вводил перепуганного «приготовишку» в общество «кишат» и, поняв состояние мальчика, чтобы успокоить, угостил его конфеткой (символ человеческой доброты и щедрости).
Дополняют систему образов представителей польского менталитета пани Козловская – одинокая милая старушка, радовавшаяся звукам любого человеческого голоса, для которой единственным развлечением был поход в костел, куда ее сопровождал Костик; её сын, поручик Ромуальд, стыдившийся «старушки матери, ее старомодного пальто и ее беспомощности» (с. 168). Находчивый весельчак, гимназист Тадеуш Станишевский, влюбленный в «панну Гжибовскую» и, может, потому стремившийся помогать всем гимназисткам сдавать выпускные экзамены. Товарищ Костика, гимназист Фицовский («коренастый, с русой прядью на лбу, был всегда невозмутимо спокоен и относился ко всему как к глупой суете» [1, 180]), раздражающий учителей своими чудачествами, прежде всего тем, что говорил очень быстро и неправильно делал ударения в словах. Именно он заставил Костика изучать международный язык эсперанто (это позволило последнему общаться с людьми во многих стран мира) и предоставил свою каморку для дружеских «пирушек», где меньше всего пили, а больше читали стихи, спорили, произносили речи и пели. Собрания в маленькой комнатушке Тадеуша – прообраз, по сути, литературных салонов, модных в ХІХ – начале ХХ века.
Названные персонажи выписаны эскизно, но в своей совокупности создают многогранный образ польского народа (по переписи 1897 года представители его составляли 30% населения Правобережной Украины, не считая западных регионов, а больше всего поляков осели в Киеве, Одессе, Харькове и Николаеве).
В анализируемой повести предстает гимназическое братство, и поляки в нем занимают почетное место. Вместе с поляками и русскими будущий писатель учился примерам товарищества, поддержки и человечности. Во времена еврейских погромов лучшие гимназисты из русских и поляков решили специально хотя бы один предмет на выпускных экзаменах сдать на четверку, чтобы не получить золотой медали. И таким образом отдать евреям все медали, без которых их не принимали в университет (найдем ли в современном мире подобные примеры самопожертвования?!).
Однако в польском мире далеко не все были добродушными. Воплощением человеческой никчемности является преподаватель немецкого языка Ягорский (грубый «человек с зеленым лицом»), унижавший воспитанников и ставший причиной самоубийства одного из них. Ему сродни и пан Капуцинский – «вредный и подлый старик» (с. 196), которого постигло справеливое возмездие: во время народных волнений его убили восставшие под предводительством Андрея Гона; и богатый помещик Любомирский, сторож которого – ингуш – спустил на нищих цепного пса-волкодава, загрызшего мальчика-поводыря. И хотя эти персонажи непосредственно не включены в действие повести, отношение к ним автора-нарратора очевидно.
Дополняют образную систему эпизодические образы богомольцев и священнослужителей, встретившихся на пути Костика во время его первого паломничества. Они выписаны одним- двумя штрихами: «служка-монах, подпоясанный веревкой», продающий религиозные атрибуты; другой «монах в выгоревшей рясе»; двое польских крестьян, сидящих у монастырской стены и принимающих скудную пищу – серый хлеб с чесноком, удел убогих («у них были синие глаза и крепкие зубы»); молоденькая крестьянка с нежными руками, кормящая грудью больного ребенка – образное воплощение материнского страдания; ее муж Михась («бледный, опухший крестьянский парень в новой фетровой шляпе. На шляпе была нашита синяя атласная лента и за нее заткнуто павлинье перо. Парень круглыми глазами смотрел себе под ноги и не шевелился» (с. 31)), убивший святую птицу – аиста, из-за чего терпит чувство заслуженной вины (ведь на страдания обречен его сын).
В повести «Далекие годы» переплелись реальные факты из жизни автора и его близких и семейное мифотворчество. Так, в главе «Дедушка мой Максим Григорьевич» с художественной достоверностью создан поэтический образ деда, поющего внукам казацкие песни, рассказывающего о своем участии в турецкой войне, с которой привез красавицу турчанку Фатьму, принявшую христианство и новое имя – Гонората. Автор настолько эмоционален и убедителен, что читатель нисколько не сомневается в общении мальчика с его легендарным дедом. Но, по свидетельству документов, дед будущего писателя, Максим Дмитриевич (а не Григорьевич, как в повести), умер за тридцать лет до рождения Костика и действительно обвенчался с Гоноратой, но не турчанкой, а дочерью дворянина Викентия Витушинского3.
В произведении рассыпаны польские слова и выражения разных лексических групп (речевые партии Викентии Ивановны, сторожа Казимира, автора), создающие определенный национальный колорит: «глупство», «спиритус», «маженья», «тенскнота», «панна», «склепы», «меренги», «цукерок», «пшевруцона кава», «нема рации», «нех бендзы похвалены Езус Христус», «на веки векув» и др. Этнически маркирован и богатый ономастикон повести: антропонимы (Казимир, Гонората, Дозя, Михась, Ромуальд, Мицкевич, Генрих Сенкевич, Крашевский, Шопен, Весницкая, Браницкая, Гжибовская, Козловская, Ягорский, Фицовский, Тадеуш Станишевский, Хоржевский, Олендский), топонимы (Ченстохов, Варшава, Ясна Гура), гидронимы (Неман, Висла) и др.
Таким образом, польский мир Паустовского разнообразный и многовекторный, и одной лишь повестью «Далекие годы» не исчерпывается, а развертывается и в ряде других произведений, что может стать предметом будущих научных изысканий.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Паустовский К. Собрание сочинений: В 8 тт. М., 1967. Т. 4. С. 9. Далее цитируем по этому изданию с указанием страниц в скобках.
2. Остра Брама воспета и Т. Шевченко в стихотворении «В Вильне, городе преславном…».

3. Деревянко П. Белоцерковские страницы книги К. Паустовского «Повесть о жизни». К истории рода Паустовских // К. Г. Паустовский. Материалы и сообщения: Сборник. Вып. 3. М., 2007. С. 522 – 525.

Домашний адрес:
18016 г.Черкассы,
ул.Калинина, 71, кв.20
тел. дом. : (0472) 72-34-80
(E-mail: lirom5@mail.ru )