Сегодня уникальных пользователей: 400
за все время : 2676230
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Лингвистика
О. В. КОЗОРОГ, канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды «ЗАШИФРОВАННАЯ ЛЮБОВЬ» ВЛАДИМИРА НАБОКОВА

15.12.15
Что такое «Лотита»? Одно из немногочисленных произведений о любви, или автобиографическая исповедь литератора, который не может сдержать порыв своей болезненной любви к «нимфеткам» – девочкам, «в возрастных пределах между девятью и четырнадцатью годами», которые «обнаруживают истинную свою сущность – сущность не человеческую, а нимфическую (т. е. демонскую)»1. Эти вопросы, должно быть, задавал себе каждый, когда впервые углубился в чтение скандального романа ХХ века. Так что же «Лолита»: книга о непристойной страсти, которую испытывал писатель, или роман о любви? В какой мере это произведение автобиографично? В какой степени любовь к девочке-подростку, описанная на страницах романа, близка самому Набокову? Или проекция каких-то личных переживаний писателя, обличенных в литературное произведение?
Мне представляется, что «Лолита» – это произведение о безумной испепеляющей страсти, о навязчивой любви-идеи, которую автор всю свою жизнь хотел описать, но по тем или иным внутренним причинам не смог этого сделать. А потом вдруг отважился. Но в очень своеобразном, набоковском, стиле, где все автобиографическое искажено, надежно зашифровано, возведено в ранг литературного приема, да еще и выставлено напоказ. Литературный ребус или шарада. Кому как нравится. Об этом очень много и охотно говорили современники писателя. Так Вейдле, характеризуя творчество Набокова, писал, что основной его мотив – самопознание: «Что значит писать? Как возможно мое творчество? Как оно соотносится с моим Я?»2. А чтобы познать самого себя, Набоков «вопрос превращает в пример и облекает конкретной художественной плотью отвлеченную идею творчества» [там же]. Другой критик, известный поэт Серебряного века Владислав Ходасевич, продолжает развивать основные тенденции статьи Вейдле о творчестве Набокова. В своей статье о Сирине (псевдоним Набокова) он пишет, что одна из главных задач Набокова – показать механизм творчества вообще, изобразить «как живут и работают приемы» [там же]. «Его произведения населены… бесчисленным множеством приемов, которые точно эльфы или гномы, снуя между персонажами, производят огромную работу: пилят, режут, приколачивают, малюют… Они строят мир произведения и сами оказываются его неустранимо важными персонажами» [там же].
В этой же статье, посвященной Набокову (Сирину), Ходасевич обращает внимание на сосуществовании двух миров в произведениях писателя: воображаемого и реального. Причем воображаемый мир, по мысли критика, значительно преобладает над реальным». Запомним год написания статьи Ходасевича: 1937. Запомним и обратимся к теме нашей статьи: «Зашифрованная любовь Владимира Набокова».
Любовь описана в «Лолите» с первого звука. С первых же строчек романа автор с неимоверным наслаждением описывает артикуляцию органов речи, когда он произносит имя любимой: «Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та» [1, с. 9]. Далее следует описание событий романа. Очертим общую фабулу произведения. Главный герой – Гумберт Гумберт – влюбляется в двенадцатилетнюю Лолиту – дочь его квартирной хозяйки, вдовы Шарлотты Гейз.
Чтобы быть поближе к Лолите, Гумберт женится на ее матери и продолжает платонически любить свою падчерицу. Вскоре его жена случайно узнает из дневников Гумберта о преступной страсти своего мужа. Шарлота собирается обо всем сообщить в полицию и ближайшим родственникам. Однако ей это не удается: по дороге на почту ее насмерть сбивает грузовик. Гумберт остается единственным попечителем малолетней девочки. Он приезжает за ней в летний лагерь, забирает ее оттуда и, чтобы не привлекать внимания к Лолите, колесит с ней по всей Америке, останавливаясь на ночь в мотелях. Платоническая любовь эволюционирует в буйную страсть: Гумберт совращает Лолиту, не переставая испытывать к ней прежнюю любовь, и в то же время безумно боясь её потерять. За занятия любовью Лолита берет с Гумберта деньги, которые откладывает на побег.
Исколесив всю Америку, они обосновываются в Бердслее, где Гумберт устраивает Лолиту в женскую гимназию. В гимназии Лолита увлекается театром и играет в спектакле «Зачарованные охотники», поставленном Клэром Куильти и Вивиан Дамор-Блок (анаграмма: Владимир Набоков). Тем не менее, через некоторое время она просит Гумберта уехать с ней из Бердслея.
Гумберт и Лолита снова разъезжают по Америке. Маршруты теперь выбирает Лолита. Вскоре Гумберт начинает замечать, что их всюду преследует некий человек. Он подозревает, что этот человек в сговоре с Лолитой, но ничего предпринять не может. Его подозрения оправдываются: однажды, воспользовавшись обстоятельствами, преследователь похищает Лолиту. Потратив много времени на расследование, Гумберт не находит следов похитителя. Через три года он получает письмо от Лолиты, в котором она сообщает, что она вышла замуж, и просит Гумберта поддержать её материально. Гумберт немедленно направляется к ней.
Из разговора с Лолитой он узнает, что её «похитителем» был драматург Клэр Куильти – автор спектакля, в котором играла Лолита. Лолита влюбилась в Куильти и сбежала с ним от Гумберта. Ее новый знакомый заставлял ее позировать для порнографических лент, поэтому она от него сбежала. Сейчас Лолита вышла замуж и ждет ребенка. Её муж ничего не знает о её прошлом. Гумберт в отчаянии предлагает Лолите вернуться к нему, но она отказывается.
Теперь единственное, что остаётся Гумберту – отомстить Клэру Куильти. Он находит и убивает его. Гумберта арестовывают. Свою историю он пишет в тюрьме. Из «предисловия редактора» в начале романа мы узнаем, что Гумберт умирает от закупорки сердечной аорты, 16-го ноября 1952 г., не дождавшись суда; Лолита умирает при родах мёртвой девочки в Рождество 1952 года.
Вот в самых общих чертах сюжетная канва произведения, наделавшего в ХХ веке ничуть не меньше шуму, чем в ХIХ «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера или «Цветы зла» Шарля Бодлера.
Когда Набоков начал писать «Лолиту» ему было сорок девять лет. Закончил писать – в 54. В рабочей тетради 6 декабря 1953 года сказано: «Окончил «Лолиту», начатую ровно 5 лет тому назад»3. Обратим внимание на дату – 1953 год. Двадцать лет назад критики упрекали его в нарочитых литературных приемах, сравнивая его то с шахматистом «испытывающую чистую комбинаторную радость, то с фокусником» (Г. Струве), который поразив зрителя фокусом, «тут же показывает лабораторию своих чудес» (В. Ходасевич). Прошло два десятилетия. Что же изменилось? Все. В первую очередь, изменился язык. Набоков перешел на английский.
Начиная с 1937 года, Набоков не напишет ни одной вещи на русском. Исключения составят авторизированный перевод на русский язык «Лолиты» и мемуарная проза «Другие берега» (в английском варианте «Память, говори», 1966). Что же заставило одного из лучших мастеров русской прозы, талант которого ценили и признавали все виднейшие критики эмиграции, изменить язык? Виртуозно владевший мельчайшими движениями стиля, отточивший и выработавший свой стиль за годы литературных экзекуций, сравнимых разве что с флоберовскими, Набоков достиг высочайшего художественного совершенства. Его проза, написанная на русском языке, инкрустирована драгоценными камнями российской словесности. Нет никакого сомнения, что человек, писавший такую русскую прозу, получал от этого большое эстетическое наслаждение. Что же заставило мастера русской прозы изменить стиль в прямом значении?
Ответ прост: любовь. Страсть, которая вошла в его размеренную жизнь с маниакальным пристрастием к литературе, с уравновешенной семейной жизнью, в которой его жена – Вера Набокова, выполняла обязанности литературного секретаря и литературного референта. О той роли, которую играла Вера в творчестве Набокова, говорит тот факт, что в ту пору, когда Набоков стал признанным классиком за рубежом, непревзойденным литературным мэтром, она подписывалась «миссис Владимир Набоков». Набоков, в присущей ему манере литературных шарад, ребусов и аллюзий, неоднократно указывал на ту огромную роль, которую играет его жена в его литературном творчестве. Все свои произведения, написанные в эмиграции, он подписывал псевдонимом Сирин. Этот литературный псевдоним недвусмысленно указывал, кому он обязан своими литературными успехами. В мифологии Сирин обозначает райскую птицу с головой девы, которая прилетает на землю и поет вещие песни.
Помимо всего сказанного, следует добавить, что супруги были настолько неразлучны, что вели общий дневник – один на двоих4. Стейси Шифф в своей книге о Набокове («Вера (миссис Владимир Набоков) отмечает, что супруги вели одну записную книгу на двоих: он пишет с одного конца, она – с другого. Даже недоброжелатели признавали: Вера принимает невиданное участие в работе своего мужа. Не только принимает, но и сопровождает его везде и повсюду. Набоков практически нигде не появлялся один: всегда с Верой. Они уходили и приходили вместе. Со стороны их брак представлялся историей потрясающей любви. Сам Набоков утверждал, что после первой встречи с Верой, она сделалась ему крайне необходима. Родственники, друзья, издатели – все сходились в едином мнении: «Без нее он ничего бы в жизни не достиг». Этот брак поставил Веру в центр всеобщего внимания; натура повелевала ей держаться в тени.
И вот настал день, когда вдруг и невесть откуда явилась та испепеляющая страсть, которая поставила под угрозу не только супружеские узы Набокова, но и творчество, которым он так трепетно дорожил. Имя этой любви было – Ирина Гуаданини. Страсть нахлынула со всех сторон. Он словно бы предчувствовал ее, напророчив в своем творчестве. Год назад, в 1936 году в парижском журнале «Современные записки» им был опубликован рассказ «Весна в Фиальте». Этот рассказ, умещающийся на двадцати одной странице убористого гуттенбергова оттиска, на наш взгляд, является одним из лучших произведений о любви в русской литературе ХХ века. В то же время, именно в концепции любви, изложенной на страницах этого рассказа, кроется и разгадка «Лолиты».
Остановимся на нем немного подробнее. Действие рассказа происходит на Французской Ривьере. Название вымышленного городка – Фиальта, сразу же отсылает к Ялте, которую так любил Набоков и которой посвящены строки многих его крымских стихотворений. Описание городка, приведенное на первых страницах рассказа, ничуть не уступает стихотворениям в прозе известного соотечественника Набокова Ивана Тургенева: «Я этот городок люблю; потому ли, что во впадине его названия мне слышится сахаристо-сырой запах мелкого, темного, самого мятого из цветов, и не в тон, хотя внятное, звучание Ялты; потому ли, что его сонная весна особенно умащивает душу, не знаю; но как я был рад очнуться в нем, и вот шлепать вверх, навстречу ручьям, без шапки, с мокрой головой, в макинтоше, надетом прямо на рубашку!»5.
Созвучие Фиальта – Ялта – неслучайно. Все, что связано с Ялтой – юность писателя. И в то же время – некий водораздел, ватерлиния, разграничительная черта. Именно в Крым, в Ливадию, бежала семья Набоковых после Октябрьской революции. Именно оттуда, с берегов Тавриды, отправился Набоков вместе со своей семьей в эмиграцию в 1919 году перед тем, как Крым захватили большевики.
Фиальта предстает в рассказе городом, похожим на мечту его детства – Ялту. В «Других берегах» Набоков будет ностальгически вспоминать этот город: «Жить в России и не быть в Ялте?» (Ср. с «Подвигом» «…во мраке, в таинственной глубине, дрожащими алмазными огнями играла Ялта»6). Итак, место действия – Фиальта. Почти Ялта. Почти потерянный рай.
Вся атмосфера города, и то, как она описана Набоковым, настраивает на лирический лад. И в то же время, местопребывание героя неизбежно рождает философские разграничения: там/здесь: «Я приехал ночным экспрессом, в каком-то своем, паровозном, азарте норовившем набрать с грохотом как можно больше туннелей; приехал невзначай, на день, на два, воспользовавшись передышкой посреди делового путешествия. Дома я оставил жену, детей: всегда присутствующую на ясном севере моего естества, всегда плывущую рядом со мной, даже сквозь меня, а все-таки вне меня, систему счастья» [5, с. 305 – 306]. (Курсив мой – О. К.). Возможно, если бы не Фиальта, с ее ностальгически-неуловимой атмосферой весеннего дождя, темными кипарисами, с верхушками, похожими на кисточки художника, такие философские мысли никогда не зароились в голове главного героя.
В этом прекрасном приморском городке он встречает ее – свою давнюю знакомую. «Всякий раз, когда мы встречались с ней, за все время нашего пятнадцатилетнего… назвать в точности не берусь: приятельства? романа?.. Она как бы не сразу узнавала меня; и ныне тоже она на мгновение осталась стоять, полуобернувшись, натянув тень на шее, обвязанной лимонно-желтым шарфом, в исполненной любопытства, приветливой неуверенности… и вот уже вскрикнула, подняв руки, играя всеми десятью пальцами в воздухе, и посреди улицы, с откровенной пылкостью давней дружбы (с той же лаской, с какой быстро меня крестила, когда мы расставались), всем ртом трижды поцеловала меня и зашагала рядом со мной, вися на мне, прилаживая путем прыжка и глиссады к моему шагу свой, в узкой рыжей юбке с разрезом вдоль голени» [5, с. 306 – 307]. В одном предложении Набоков умудрился очертить всю динамику их отношений: пятнадцатилетнее знакомство, ее замужество, случайные встречи время от времени в других городах. И еще один небольшой штрих: прошлое. Каждый раз, встречая ее на перекрестках своей судьбы, он оглядывался и вспоминал: «Теперь мы свиделись в туманной и теплой Фиальте, и я не мог бы с большим изяществом праздновать это свидание (перечнем, с виньетками от руки крашенными, всех прежних заслуг судьбы), знай я даже, что оно последнее; последнее, говорю; ибо я не в состоянии представить себе никакую потустороннюю организацию, которая согласилась бы устроить мне новую встречу с нею за гробом» [5, с. 307]. (Курсив мой. – О. К.).
Ему знакомы все мимолетные движения ее лица, он разыгрывает встречу с любимой, как партитуру: «– Последний раз мы виделись, кажется, в Париже, – заметил я, чтобы вызвать одно из знакомых мне выражений на ее маленьком скуластом лице с темно-малиновыми губами: и действительно: она так усмехнулась, что будто я плоско пошутил или, подробнее, как будто все эти города, где нам рок назначал свидания, на которые сам не являлся, все эти платформы, и лестницы, и чуть-чуть бутафорские переулки, были декорациями, оставшимися от каких-то других доигранных жизней и столь мало относившимися к игре нашей судьбы, что упоминать о них было почти безвкусно» [5, с. 309].
Ему знакомо все до малейших движений, он бережно хранит в памяти все, что с ней связано: «Как мне была знакома ее зыбкость, нерешительность, спохватки, легкая дорожная суета! Она всегда или только что приехала или сейчас уезжала. Если бы мне надо было предъявить на конкурс земного бытия образец ее позы, я бы, пожалуй, поставил ее у прилавка в путевой конторе, ноги свиты, одна бьет носком линолеум, локти и сумка на прилавке, за которым служащий, взяв из-за уха карандаш, paздумывaeт вместе с ней над планом спального вагона» [5, с. 309]. Берлин. Париж. Встречи. Расставания. И снова встречи. И вот, наконец, произошло то, что должно было произойти: «…да, все случилось так просто, те несколько восклицаний и смешков, которые были нами произведены, так не соответствовали романтической терминологии, что уже негде было разложить парчовое слово: измена; и так как я еще не умел чувствовать ту болезненную жалость, которая отравляла мои встречи с Ниной, я был, вероятно, совершенно весел (уж она-то, наверное, была весела), когда мы оттуда поехали в какое-то бюро разыскивать какой-то ею утерянный чемодан, а потом отправились в кафе, где был со своей тогдашней свитой ее муж» [5, с. 312].
И после этого следует автопортрет Набокова с элементами автопародии – очередной литературный прием, к которому прибегает писатель в этом произведении. Описывая Вериного мужа, писателя-венгра, Набоков наделяет его собственными зеркальными чертами, которые приписывались ему в эмигрантских литературных кругах: «Не называю фамилии, а из приличия даже меняю имя этого венгерца, пишущего по-французски, этого известного еще писателя… мне не хотелось бы распространяться о нем… Насмешливый, высокомерный, всегда с цианистым каламбуром наготове, со странным выжидательным выражением египетских глаз, этот мнимый весельчак действовал неотразимо на мелких млекопитающих. В совершенстве изучив природу вымысла, он особенно кичился званием сочинителя, которое ставил выше звания писателя: я же никогда не понимал, как это можно книги выдумывать, что проку в выдумке; и, не убоясь его издевательски любезного взгляда, я ему признался однажды, что будь я литератором, лишь сердцу своему позволял бы иметь воображение, да еще, пожалуй, допускал бы память, эту длинную вечернюю тень истины, но рассудка ни за что не возил бы по маскарадам» [5, с. 312]. (Курсив мой. – О. К.).
Как видно из приведенного отрывка, слава сочинителя, «всегда с цианистым каламбуром наготове», его литературные приемы, черты характера – все эти подробности всячески высмеиваются и словно автопародируются Набоковым. Пассаж о двуязычии венгра, пишущего по-французски, возникает тут отнюдь неслучайно. Рассказ опубликован в 1936 году. Через год Набоков перейдет на английский. Пока что он еще пишет по-русски. Мысли о втором языке высмеиваются на страницах его произведений. Пройдет год. И то, что раньше казалось смешным и невозможным, вдруг осуществится с молниеносной быстротой. И одной из причин этому будет несчастная любовь писателя, который даже в «Святая святых» – своем творчестве – не допускал и мысли о счастливой любви двух женатых людей. Вернемся к рассказу.
То, что обычно, принято называть в рассказах кульминацией, у Набокова вынесено под занавес. После стольких встреч и расставаний – нерешительное объяснение в любви на фоне фантастически красивой природы: «Поднявшись по лестнице, мы очутились на щербатой площадке: отсюда видна была нежно-пепельная гора св. Георгия с собранием крапинок костяной белизны на боку (какая-то деревушка); огибая подножье, бежал дымок невидимого поезда и вдруг скрылся; еще ниже виден был за разнобоем крыш единственный кипарис, издали похожий на завернутый черный кончик акварельной кисти; справа виднелось море, серое, в светлых морщинах. У ног наших валялся ржавый ключ, и на стене полуразрушенного дома, к которой площадка примыкала, остались висеть концы какой-то проволоки… я подумал о том, что некогда тут была жизнь, семья вкушала по вечерам прохладу, неумелые дети при свете лампы раскрашивали картинки. Мы стояли, как будто слушая что-то; Нина, стоявшая выше, положила руку ко мне на плечо, улыбаясь и осторожно, так чтобы не разбить улыбки, целуя меня. С невыносимой силой я пережил (или так мне кажется теперь) все, что когда-либо было между нами, начиная вот с такого же поцелуя, как этот; и я сказал, наше дешевое, официальное ты заменяя тем одухотворенным, выразительным вы, к которому кругосветный пловец возвращается, обогащенный кругом: «А что, если я вас люблю?» Нина взглянула, я повторил, я хотел добавить… но что-то, как летучая мышь, мелькнуло по ее лицу, быстрое, странное, почти некрасивое выражение, и она, которая запросто, как в раю, произносила непристойные словечки, смутилась; мне тоже стало неловко… «Я пошутил, пошутил», – поспешил я воскликнуть…» [5, с. 321]. (Курсив мой. – О. К.)
Через несколько строчек герой произведения из газеты узнает, что его возлюбленная погибла в автомобильной катастрофе. Ее муж и приятель мужа «неуязвимые пройдохи, саламандры судьбы, василиски счастья, отделались местным и временным повреждением чешуи, тогда как Нина, несмотря на свое давнее, преданное подражание им, оказалась все-таки смертной» [5, с. 322]. Полюбить безоглядно и безусловно оказалось для Набокова настолько страшно, что он, не колеблясь, устраивает героине автомобильную катастрофу, которая решает все проблемы.
Пройдет год, и сам писатель испытает такую же бурную страсть, как и герой его рассказа. Он встретит Ирину Гуадонини. Как в жизни сложатся романтические отношения писателя отношения? Почти также. Не в силах бороться со страстью, Набоков даже подумывал о том, чтобы оставить Веру. Вот как описывает американская писательница Стейси Шифф в своей книге «Вера (миссис Владимир Набоков)» любовную коллизию Набокова. «Вера утверждала, что ее реакция была проста: “Я полагала, раз он любит, то должен быть с любимой женщиной”. В действительности Верино отношение к ситуации было не такое уж философское, гораздо более в духе того искреннего совета, который она дала позже одной молодой поэтессе: “Никогда не отказывайтесь от того, что любите”. Набоков писал своей возлюбленной, что Вера не собирается соглашаться на развод. В то же время жизни без Ирины он себе не мыслил. Ему трудно было представить, как он вернется к прежней жизни; он умолял Ирину набраться терпения, как умолял и Веру несколькими месяцами раньше. Он писал, что день признания жене стал после убийства его отца самым черным днем в его жизни. А уж для Веры он и подавно был самым черным днем в ее жизни.
Отправившись на Ривьеру с Верой и маленьким Дмитрием, Набоков оставил Ирине блокнотик, в котором она могла бы вычеркивать дни до его возвращения, точно так, как делала когда-то Вера. В целом в его письмах звучит тоска, как и в тех, которые он писал будущей жене 14 лет тому назад. Владимир писал о предопределенности их схожести; восхищался общностью их впечатлений; чувствовал безупречность отношения любимой к нему. Когда Вера добилась от него признания, это отнюдь не положило конец любовной переписке. Теперь Набоков стремился к Ирине еще сильней, чем в Чехословакии. Ничто не поколебало его страсти. Он умолял Ирину хранить ему верность, хотя и понимал, что это не вполне справедливо. Он жаждал длинных писем. Обещал, что они будут вместе в начале осени. И в подтверждение тому оставил у нее на квартире кое-что из своих вещей.
Вера видела во всем происшедшем свою вину. Ей казалось, она пренебрегла вниманием к мужу из-за того, что вынуждена была заниматься ребенком, а также из-за невыносимых материальных условий берлинской жизни. Владимир писал об этом Ирине, рассказывая, что жена старается изо всех сил компенсировать свое невнимание к нему. “Ее улыбка убивает меня! ” – в отчаянии пишет он. После его признания и Вера почти не упоминала об Ирине. “Я знаю, что она думает, – мрачно писал Владимир, – уговаривает себя и меня (без слов), что ты – наваждение”.
Мать Ирины этому ничуть не удивилась; она как раз предсказывала, что Вера станет «шантажировать мужа и не отпустит его». Выдержки Вере было не занимать, хотя вся история стала для нее сущей пыткой. В письме в Париж Владимир пишет, что ситуация усугубляется тем, что у них с Верой установились ровные отношения. Он боится, что начинает Ирину забывать.
В августе, вероятно, в тот момент, когда Вера обнаружила, что муж по-прежнему переписывается со своей возлюбленной – в первую декаду месяца Ирина получила четыре письма, дома разыгрывается буря. По описаниям Владимира, в семье творилось такое, что он боялся, как бы для него это не кончилось сумасшедшим домом. Вера впоследствии яростно отрицала, что у них когда-либо случались скандалы. Она готова была поклясться, что сцен, о которых с сожалением пишет муж и которые Ирина и ее мать старательно записывали с его слов в дневники, вовсе не случалось. Выдумывать такое Владимиру, скорее всего, было ни к чему, он писал об этом в Париж с жестокой прямотой. Если он решился порвать с Ириной, он мог это сделать, не взывая к ее состраданию; и так было ясно, что общение происходит на повышенных тонах. С другой стороны, есть убедительное свидетельство того, что Вера угрожала отнять Дмитрия у отца. Все-таки было нечто, оказавшееся превыше природной правдивости.
Муж повел себя недостойно, свое поведение недостойным она счесть не могла. Именно чувство болезненной гордости не позволяло ей признать, что большая часть того августа протекала у них в беспрерывных бурных ссорах.
Ирина предлагала Владимиру уехать вместе куда-нибудь, хоть на край света. В своем очередном письме он заявил, что это Вера вынудила его порвать с ней. Отныне он Ирине писать не будет. Тогда та отправилась в Канн. Прибыв туда утром, она тут же направилась к дому Набоковых и стала ждать, чтобы перехватить Владимира, когда тот отправится с Дмитрием на пляж. Владимир назначил ей свидание в тот же день позже, в городском саду. Когда днем они вместе брели по дороге к порту, Набоков уверял Ирину, что любит ее, но не может заставить себя хлопнуть дверью и уйти, отказавшись от всего остального. Он умолял ее потерпеть, однако не связывал себя никакими обязательствами. На следующий день с разбитым сердцем, на грани самоубийства, Ирина отбыла в Италию, убежденная в том, что Вере хитростью удалось удержать Владимира при себе. В конце следующего года Ирина однажды показалась на публичном чтении Набокова в Париже, но с тех пор никогда с ним не встречалась» [4, с. 456].
А теперь зададимся вопросом: какое отношение имеют эти биографические подробности жизни писателя к «Лолите»? Имеет ли вообще всё вышесказанное какое-то отношение к роману?
Отметим, что «любовный треугольник» наложил отпечаток не только на все дальнейшее творчество Набокова (он стал писать на другом языке), но и на него самого в прямом смысле: от волнений и переживаний он с головы до пят покрылся чешуей псориаза, который с трудом вылечил на Французской Ривьере. Он дистанцировался от своего «Я» настолько, что перешел на язык, который, в общем-то, был ему чужим, сколько бы он не описывал в своих воспоминаниях английских бонн и гувернанток. Он признал то, над чем всегда смеялся в своих романах: теорию Фрейда. Гумберт Гумберт влюбляется в малолетних девочек только по тому, что не смог в юности пережить смерть любимой девушки. Но самое интересное, что «Лолита» была написана почти через пятнадцать лет после того, что случилось в действительности. Набоков извлек из ячеек своей памяти то, что когда-то пришлось ему самому пережить, и описал в «Лолите». Но, оставаясь все-таки Владимиром Набоковым, писателем, эстетом, гурманом от литературы, он не смог отказаться от своих литературных приемов. Таким литературным приемом стала Лолита, точнее ее возраст. А еще точнее – «запрет на любовь», некая любовная епитимия, которая в литературном произведении, а точнее в романе, преодолевается. Любовь, с которой Набоков был знаком не понаслышке, пробившись, через пласты времени, и дала всходы.
Конечно, нельзя сбрасывать со счетов, что «Лолита» является литературным произведением, а не автобиографией писателя. Именно поэтому «запретная любовь» описывается здесь в своеобразном, шокирующем, ракурсе. Что же до вопроса: был ли Набоков сам подвержен болезненной страсти, описанной в романе, ответ будет категорически отрицательным. В биографической литературе о писателе, мемуарах современников, письмах Набокова и его друзей никаких упоминаний на этот счет нет. Задумав эпатажный роман, сюжет которого был отчасти подсказан писателю самой жизнью (в период, когда он познакомился с Ириной Гуаданини, он ухаживал за матерью и дочерью одновременно. Правда, матери было под сорок, и говорить всерьез об ухаживании за матерью, я думаю, не стоит), Набоков увлекся сюжетом до такой степени, что забыл обо всем на свете.
Кроме этого, отметим, что, приступая к тому или иному роман, Набоков всегда собирал материал о том, что хотел описать. Все свои заметки и выписки к будущему произведению писатель делал на отдельных карточках. К «Лолите» сохранилось десятки карточек, где подробнейшим образом были зафиксированы особенности психики и физиологии девочек двенадцати-тринадцати лет. Если бы Набоков действительно был неравнодушен к девочкам-подросткам, этих выписок он никогда бы не стал делать: ему бы это было известно с юношеских лет.
Известно, что Набоков давно вынашивал идею написать эпатирующий роман. Незадолго до «Лолиты», он хотел написать роман о сиамских близнецах, которые всю жизнь провели вместе и даже были женаты. Но потом, все-таки, решил написать роман о треугольнике: «Мать – дочь – отчим», который давно беспокоил его творческое воображение.
В его «Даре» (1937) один из персонажей выстраивает подобный сюжет: «Вот представьте себе такую историю: старый пес, – но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья, – знакомится с вдовицей, а у нее дочка, совсем еще девочка, – знаете, когда еще ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума сойти. Бледненькая, легонькая, под глазами синева, – и конечно на старого хрыча не смотрит. Что делать? И вот, недолго думая, он, видите ли, на вдовице женится. Хорошо-с. Вот, зажили втроем. Тут можно без конца описывать – соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду. И в общем – просчет»7.
В другом его рассказе «Волшебник» (1939) – при жизни Набокова рассказ так и не был опубликован – почти аналогичный сюжет. Главному герою, мужчине средних лет (его имя не называется), нравятся маленькие девочки. Он женится на одной вдове, тяжело больной женщине, ради её двенадцатилетней дочки. Сразу после свадьбы девочку отправляют в гимназию. Через некоторое время её мать умирает. Герой забирает девочку из гимназии, они отправляются в гостиницу. Он воображает долгие годы жизни и наслаждений. Однако ночью он не может сдержаться и пытается совратить девочку, пока она спит. Она просыпается и начинает кричать, привлекая внимание постояльцев. Герой приходит в ужас и, выбежав на улицу, попадает под автомобиль. Финальные строки рассказа описывают последние мгновения главного героя в желтом свете фар надвигающегося авто. То, что это происходит сознательно, свидетельствуют последние строки рассказа: «…и, оставив за собой множество пар ритмических рук, гибко протянутых в пригласительном всплеске через перила, – он, пируэтом, на улицу – ибо все было кончено, и любым изворотом, любым содроганием надо тотчас отделаться от ненужного, досмотренного, глупейшего мира, на последней странице которого стоял одинокий фонарь с затушеванной у подножья кошкой. Ощущая босоту /уже/ как провал в другое, он понесся по пепельной панели, преследуемый топотом вот уже отстающего сердца, и самым последним к топографии бывшего обращением было немедленное требование потока, пропасти, рельсов – все равно как, – но тотчас. Когда же завыло впереди, за горбом боковой улицы, и выросло, одолев подъем, распирая ночь, уже озаряя спуск двумя овалами желтоватого света, готовое низринуться – тогда, как бы танцуя, как бы вынесенный трепетом танца на середину сцены – под это растущее, руплегрохотный ухмышь, краковяк, громовое железо, мгновенный кинематограф терзаний – так его, забирай под себя, рвякай хрупь – плашмя пришлепнутый лицом я еду – ты, коловратное, не растаскивай по кускам, ты, кромсающее, с меня довольно – гимнастика молнии, спектрограмма громовых мгновений – и пленка жизни лопнула»8. (Курсив мой. – О. К.).
Возвратимся к идее Набокова о написании эпатажного романа. Роман о сиамских близнецах мог быть не менее эпатажным, чем «Лолита». И материал Набоков мог бы не без труда собрать, и сюжет романа тоже мог быть не менее интригующий, чем в «Лолите». Возможно, Набоков выбрал другой сюжет именно из-за возможности воскресить былые воспоминания о своей любви, естественно, в своеобразной, набоковской, форме. Набокову захотелось пережить то, о чем всю свою жизнь он мечтал. И, возможно, несовершеннолетняя Лолита мыслилась им первоначально как литературный прием: символический эмбрион любви, который в воображении писателя развился и достиг зрелости. Ведь в последний раз, когда Гумберт в романе видит свою любимую Ло, ей семнадцать. А это уже далеко не возраст нимфетки.
Набоков не мог не удержаться от соблазна вновь окунуться в былые времена и наполнить свой роман-эпатаж тем, что ему пришлось когда-то пережить. Набросав первоначально сюжет романа, он постепенно так вошел в образ, что не мог ни на минуту оставить свою «Лолиту». Уезжая в отпуск, один единственный экземпляр рукописи «Лолиты» он запирал в сейфе, ключ от которого прятал в потайное место. Набоков не питал иллюзий. В Америке пятидесятых годов подобный роман не мог быть издан.
«Лолиту» опубликовало парижское издательство «Олимпия-пресс» в 1955 году. Один из экземпляров «Лолиты» попался двуязычному писателю Грэму Грину, который на страницах газеты назвал ее лучшей книгой уходящего года. О лучшей рекламе не приходилось и мечтать. Как когда-то Байрон, Набоков проснулся и узнал, что он знаменит. Тираж следовал за тиражом. Набоков стал богат. «Лолита» на долгое время заняла первое место в списках бестселлеров. Потеснил ее с первого места только роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, изданный итальянским издательством в 1957 году.
В своей лекции, посвященной Гюставу Флоберу, Набоков пишет: «Но не спрашивайте, правда ли написана в романе или стихотворении. Незачем себя дурачить; будем помнить, что никакого практического значения литература не имеет в принципе – за исключением того совершенно особого случая, когда человек стремится стать преподавателем литературы. Девушки Эммы Бовари никогда не было; книга “Госпожа Бовари” пребудет вовеки. Книги живут дольше девушек.
В книге присутствует тема адюльтера и есть ситуации и намеки, которые скандализовали ханжеское, мещанское правительство Наполеона III. Более того, роман преследовался по суду за непристойность. Только представьте себе. Будто произведение художника бывает непристойно. Рад сообщить, что Флобер выиграл дело. Случилось это ровно сто лет назад. А в наши дни, в наше время… Но не будем отвлекаться…»9.
Перефразируя фразу Набокова о Флобере, подведем итог: «Все происходящее в книге происходит исключительно у Набокова в уме»10. Что ж, вполне логично, когда жизнь подменяется литературой. И в случае Флобера, и в случае Набокова.
Нет. Не так: когда жизнь превращается в литературу.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Набоков В. Лолита. М.: Азбука-классика, 2009. С. 6. На страницах романа дает такое определение нимфеткам: «Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей, с пузырьком горячего яда в корне тела и сверхсладострастным пламенем, вечно пылающим в чутком хребте (о, как приходится нам ёжиться и хорониться!), дабы узнать сразу, по неизъяснимым приметам — по слегка кошачьему очерку скул, по тонкости и шелковистости членов и ещё по другим признакам, перечислить которые мне запрещают отчаяние, стыд, слёзы нежности — маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей: она-то, нимфетка, стоит среди них, неузнанная и сама не чующая своей баснословной власти» [1, с. 29 ].
2. Ерофеев В. Русская проза Владимира Набокова // Владимир Набоков. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. М.: Правда, 1990. С. 6.
3. Зверев А. Набоков. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 342.
4. Шифф Стейси. Вера (Миссис Владимир Набоков). М.: Симпозиум, 2002. С. 23.
5. Набоков В. Весна в Фиальте // Владимир Набоков. Собрание сочинений в 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 4. С. 305.
6. Набоков В. Подвиг // Владимир Набоков. Собрание сочинений в 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 2. С.184.
7. Набоков В. Дар // Владимир Набоков. Собрание сочинений в 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 3. С. 78.
8. Набоков В. Волшебник // Звезда, 1991. №3. С. 28.
9. Набоков В. Лекции по зарубежной литературе / Пер. с англ. под редакцией В. А. Харитонова; предисловие к русскому изданию А. Г. Битова. М.: Издательство Независимая Газета, 1998. С. 183.
10. У Набокова фраза звучит так: «Все происходящее в книге происходит исключительно у Флобера в уме». См. Набоков В. Лекции по зарубежной литературе. С. 183.