Сегодня уникальных пользователей: 206
за все время : 2676036
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Лингвистика
Л. П. Крысин (Москва) ЛИТЕРАТУРНАЯ НОРМА И ВАРИАТИВНОСТЬ ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ

Л. П. Крысин (Москва)

ЛИТЕРАТУРНАЯ НОРМА И ВАРИАТИВНОСТЬ ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ 1

Языковая норма – одно из центральных лингвистических понятий, хотя нельзя сказать, что все лингвисты толкуют его одинаково.

В монографии “Русский язык и советское общество” (1968) Михаил Викторович Панов сформулировал теорию антиномий – присущих языку постоянно действующих противоречий, благодаря которым совершается его развитие. Основные антиномии: говорящего и слушающего, узуса и возможностей языковой системы, кода и текста, антиномия, обусловленная асимметричностью языкового знака, антиномия двух функций языка – информационной и экспрессивной 2. Механизмы действия антиномий были убедительно продемонстрированы в указанной работе на материале развития русского языка первой половины ХХ века; сама теория получила признание у большинства лингвистов, занимающихся проблемами языковой эволюции.

К теме нашей статьи имеет прямое отношение главным образом антиномия узуса и возможностей языковой системы. Вот как иллюстрирует действие этой антиномии М. В. Панов: “Узус ограничивает использование языковых единиц и их сочетаний; живые потребности речевого употребления заставляют постоянно прорывать цепь этих ограничений, используя возможности, заложенные в языковой системе. Например, узус запрещает сказать победю, или побежу, или побежду. Можно использовать оборот я буду победителем, я одержу победу, победа за мной; но они слишком книжны, не годятся для непринужденной бытовой речи (и могут в ней употребляться только шутливо). Потребности языкового общения и запрещают и одновременно заставляют использовать эти формы (ведь строгое исполнение языковых запретов отвечает определенной потребности общения)” 3.

Термин “узус” употреблен здесь практически как синоним термина “норма”: на это указывают такие характеристики, содержащиеся в приведенной цитате: узус ограничивает, цепь ограничений (накладываемых узусом), узус запрещает, исполнение языковых запретов (диктуемых узусом); как известно, ограничения и запреты – это функции языковой нормы.

Насколько оправдано употребление терминов “узус” и “норма” как синонимов? Не обозначают ли они нечто хотя и близкое, но всё же существенно различающееся?

Прежде чем ответить на эти вопросы, рассмотрим понимание языковой нормы в современной лингвистике.

Термин  норма часто используется в двух смыслах – широком и узком.

В широком смысле под нормой подразумевают традиционно и стихийно сложившиеся способы речи, отличающие данный языковой идиом от других языковых идиомов. В этом понимании норма близка к понятию узуса, т. е. общепринятых, устоявшихся способов использования данного языка. Так, можно говорить о норме применительно к территориальному диалекту: например, нормальным для севернорусских диалектов является оканье, а для южнорусских – аканье. По-своему нормативен и любой из социальных или профессиональных жаргонов: например, то, что используется в торговом арго, будет отвергнуто как чуждое теми, кто владеет жаргоном плотников; устоявшиеся способы использования языковых средств существуют в армейском жаргоне и жаргоне музыкантов -“лабухов”, и носители каждого из двух этих жаргонов с легкостью отличат чужое от своего, “нормального”, и т. д.

В узком смысле норма – это результат целенаправленной кодификации языка. Такое понимание нор­мы неразрывно связано с понятием литературного языка, который иначе называют нормированным, или кодифицированным 4. Территориальный диалект, городское просторечие, социальные и профессиональные жаргоны не подвергаются кодификации, и поэтому к ним не применимо понятие нормы в узком смысле этого термина 5.

Получается, что применительно к некодифицированным сферам языка мы можем употреблять термины “узус” и “норма” безразлично: то, как принято говорить, скажем, на данном диалекте, это языковой обычай, узус, но это и диалектная норма, отличающая его от других диалектов 6. Однако относи­тельно кодифицированной подсистемы, каковою является литературный язык, такое безразличие в использовании терминов “узус” и “норма” явно не оправдано: одно дело, как предписывают употреблять языковые средства словари и грамматики (норма), и другое – как в повседневном речевом общении следуют этим предписаниям носители литературного языка (узус, речевая практика). Несовпадение нормативных прескрипций и речевой практики более или менее очевидно, и современная устная и письменная речь предоставляет нам массу примеров такого несовпадения.

Из сказанного следует, что применительно к литературному языку полезно различать (в рамках рассматриваемой антиномии) три сущности: систему, норму и узус. При этом в понятии нормы надо иметь в виду два указанных выше смысла – широкий и узкий: 1) норма как результат традиции, как многолетний обычай использовать языковые единицы и их сочетания и 2) норма как результат кодификации, как совокупность предписаний, касающихся употребления языковых единиц.

Литературная норма объединяет в себе и языковую традицию, и кодификацию, во многом основывающуюся на этой традиции. Тем самым литературная норма противопоставлена, с одной стороны, системе (не всё, что допускает языковая система, одобрено нормой), а с другой, – речевой практике (узусу): в речевой практике вполне обычны бóльшие или меньшие отклонения как от традиционной нормы, так и от тех нормативных предписаний, которые содержатся в грамматиках и словарях.

Примеры несовпадения системных возможностей, нормативных предписаний и речевой практики многочисленны и разнообразны.

Так, фонетическая система русского языка допускает сочетания мягких задненёбных согласных с последующим /о/: [к’о], [г’о], [х’о]. Литературная же норма отвергает словоформы типа берегёт, жгёт (хотя в речевой практике литературно говорящих людей эти формы встречаются 7), словоформы со звукосочетанием  [к’о] единичны: ткёшь, ткёт, ткём, ткёте, а слова с [х’о] в русском литературном языке не встречаются. Тем не менее, эти звукосочетания “фонетически закономерны”, и “можно уверенно ожидать, что какое-нибудь заимствование типа гёла 8 или необычное имя собственное с этим сочетанием (Хёлин) будет произноситься людьми, владеющими русским литературным языком, без звуковых замен и без артикуляционных запинок: они сохранят именно такой свой облик, с [г’о] и [х’о], даже если войдут в число общеупотребительных, частых в бытовой речи слов” 9.

Языковое творчество детей и некоторых писателей также может засвидетельствовать, что возможности системы языка значительно шире того, что разрешает литературная норма и что закреплено в узусе. В знаменитой книге Корнея Чуковского “От двух до пяти” приведены многочисленные факты “незаконных” (а на самом деле вполне допускаемых системой русского языка) детских  формо- и словообразований типа зададу, спрятаю, пивнул, откуснул, всколькером, рукти (по образцу слова ногти: “на ногах ногти, а на руках рукти”), окошный дом, зубовный врач, пугательные сказки и т. п. 10 Один из персонажей романа А. Солженицына “В круге первом”, Илларион Герасимович, “не слабел, а, наоборот, сильнел от такой жизни”. Разумеется, система языка не ставит под запрет образование глагола сильнеть от прилагательного сильный, поскольку словообразовательная модель производства глаголов со сходной семантикой (‘приобретать свойство, обозначенное прилагательным, в большей степени’) от других прилагательных, имеющих в своем составе суффикс -н-, существует: ср. полный – полнеть, умный – умнеть, ясный – яснеть и под. Однако ни в нормативных словарях, ни в речевой практике большинства говорящих по-русски глагола сильнеть нет. Заметим, что А. И. Солженицын вполне осознанно и целенаправленно расширяет русский словарь, вводя в него слова, отчасти забытые, отчасти стоящие на периферии языка, отчасти придуманные им самим, но образованные в большинстве случаев в соответствии с системными закономерностями русского языка: выкоренить ‘искоренить, истребить’, головотряс ‘недуг’, думчивый ‘требующий призадуматься’, изломистый, крохота́ ‘мелюзга, мелкота’, лють ‘сильный мороз, стужа’; ср.: «Ой, лють там сегодня будет, двадцать семь с ветерком, ни укрыва, ни грева!» (“Один день Ивана Денисовича”), неують, скородельный, сличка (сравнение), хрусткий (жёсткий, твёрдый и ломкий), чашничать (бражничать, пировать) и под. 11

Взаимоотношения языковой нормы и речевого узуса не всегда антиномичны, то есть не всегда имеют форму конфликта, разрешаемого непременно в пользу какой-то одной из сторон.  Вариативность, сосуществование, с одной стороны, языковых средств, освященных традицией и закрепленных в норме путем ее кодификации, и, с другой, языковых средств новых, идущих из речевой практики, также представляет собой форму взаимоотношений нормы и узуса.

Несмотря на то, что литературная норма, как это давно признано ее исследователями, строга и консервативна 12, она допускает совместное функционирование вариантов одной и той же языковой единицы. Варианты могут различаться стилистически, узуально, могут зависеть от коммуникативных условий речи, относиться к речевой практике определенных социальных и профессиональных групп и т. д., но нередки случаи и свободного варьирования. И это не дефект литературного языка, его нормы, а вполне естественное явление: норма изменяется вместе с развитием языка (хотя темпы таких изменений медленней, чем темпы развития языка), и эти изменения, с одной стороны, отражаются в узусе в виде новшеств и сосуществующих вариантов, а с другой, получают ту или иную квалификацию при составлении нормативных грамматик и словарей: ср. пометы типа “доп.” (= допустимо), “разг.” (= разговорное), “прост.” (= просторечное), “жарг.” (= жаргонное) и т. п.

В процессе обновления нормы определенное значение имеет  распространенность, частота того или иного новшества в речевой практике, хотя роль этого фактора нельзя преувеличивать: распространенной, массовой может быть и явная ошибка (ср., например, произношение типа инциндент, беспрецендентный, весьма часто встречающееся даже в публичной  речи, в частности, у журналистов). А. Б. Шапиро полвека назад справедливо заметил: “Даже если девяносто процентов будут говорить докýмент, это не может стать литературной нормой”. Однако в случае не столь ярких отличий вновь появляющегося языкового факта от традиционно используемой языковой единицы новое может приобретать широкое распространение и получать признание у большинства говорящих, и обе формы – старая и новая – могут длительное время сосуществовать в пределах литературной нормы. Современные словари и справочники дают обильные примеры вариативных произносительных и акцентных норм: творóг – твóрог, по средáм – по срéдам, ракýрс – рáкурс, стáртер – стартёр, бýло[шн]ая – бýло[чн]ая, [дэ]зодорáнт – [д’э]зодорáнт, пре[т’э́]нзия – пре[тэ́]нзия, [сэ́]ссия – [c’э́]ссия 13; о редком явлении надо говорить фенóмен (ударение феномéн не рекомендуется), а применительно к обладающему исключительными, редкими качествами человеку можно употреблять и ту, и другую акцентную форму 14 (в живой речи произношение этого слова с ударением на втором слоге, по-видимому, большая редкость) и т. п.

Постепенно один из вариантов вытесняет своего конкурента: например, ударение на первом слоге в слове творог и в дательном падеже множественного числа слова среда (по срéдам) сейчас является статистически преобладающим среди носителей русского литературного языка, так же, как и произношение бýло[чн]ая (традиционное старомосковское произношение этого слова со звукосочетанием [шн] характерно главным образом для речи москвичей; см. об этом более подробно 15), акцентная форма рáкурс – по сравнению с ныне устаревшей (но до сравнительно недавнего времени единственно правильной 16) формой ракýрс 17.

В обновлении нормы, в ее изменении под влиянием речевой практики важна также социальная и культурная среда, в которой то или иное  новшество получает распространение. В общем случае: чем выше “общественный вес” той или иной социальной группы, ее престиж в обществе, ее культурный уровень, тем легче инициируемые ею языковые новшества получают распространение в других группах носителей языка (ср. понятия социального статуса, социального престижа и престижной языковой формы, используемые У. Лабовом при объяснении им фонетических изменений 18). Однако обратное не всегда верно: то, что рождается в непрестижной, социально низкой и малокультурной среде, может, разумеется, сохраняться в этой среде, не выходя за ее пределы, но может – и нередко! – проникать в речь других социальных групп, в том числе и в речевую практику носителей литературного языка. Ср. замечание А. Д. Швейцера, основанное на анализе инновационных процессов в английском литературном языке и в английских диалектах: несмотря на сопротивляемость кодифицированного языка новшествам, идущим из субстандартных источников, «существует и противоположный путь распространения инноваций – “снизу вверх”, т. е. из субстандартных разновидностей языка в литературный язык. В результате этого процесса происходит сублимация субстандартных языковых форм и их закрепление в узусе, санкционируемом нормами литературного языка» 19.

Варьирование языковых единиц в пределах нормы имеет несколько типов:

1) свободное: таково, например, вариативное произношение твердого или мягкого согласного перед [э] (ударным или безударным) в некоторых иноязычных словах: пре[т’э́]нзия – пре[тэ́]нзия, [сэ́]ссия – [c’э́]ссия, [дэ]зодорáнт – [д’э]зодорáнт и т. п.; вариативность ударения в словах одновременно (на третьем или на четвертом слоге), угля́ и у́гля; вариативность некоторых падежных форм и личных форм глагола: в мозгу и в мозге, чтят и чтут;

2) семантически обусловленное: например, варьирование форм родительного падежа и партитива: чая – чаю, сахара – сахару, коньяка – коньяку и т. п., форм предложного и местного падежей: (лежать) в снегув снеге (мало живописности), на самом краю – на переднем крае; в круге света – в своем кругу и т. п., форм множ. числа в зависимости от значения слова: тормоза́ (механизм) – то́рмозы (в работе), учителя́ (в школе) – учи́тели (о главах учений, научных или социальных теорий), сыновья (в семье) – сыны (сыны Отечества) и др.;

3) стилистически обусловленное: тракторы, инспекторы, прожекторы (книжн.) – трактора́, инспектора́, прожектора́ (нейтр. или разг.) 20, в отпуске (книжн. или нейтр.) – в отпуску (разг.), тропою (устар.) – тропой;

4) профессионально обусловленное: ко́мпас – компа́с (в речи моряков), лоску́т – ло́скут (остатки в некоторых видах производства, например, в ткацком), се́йнеры – сейнера́, разбивка – разбиение (второе – в научной речи; при общем для обоих слов значении ‘распределение чего-л. по груп­пам, классам’);

5) социально обусловленное: по среда́м (главным образом, в речи интеллигенции старшего поколения) – по сре́дам (в речи молодого и среднего поколений независимо от социальной принад­лежности), е́[ж’:]у, дро́[ж’:]и (в речи интеллигенции, преимущественно московской, старшего поколения) – е́[ж:]у, дро́[ж:]и (в речи других групп носителей современного литературного языка), ш[ы]ги́, ж[ы]ра́ (в речи москвичей старшего поколения) – ш[а]ги́, ж[а]ра́ (в речи других групп носителей современного литературного языка) и др.;

6) территориально обусловленное. Этот тип варьирования литературной нормы признаётся далеко не всеми исследователями: например, Ф. П. Филин отстаивал единство и неварьируемость русского литературного языка на всей территории его распространения 21. Однако языковая дейст­вительность расходится с этой точкой зрения на литературную норму. Исследования последних десятилетий убедительно показали, что русский литературный язык  существует в определенных локальных вариантах, характеризующих главным образом фонетику, акцентуацию, интонацию, а также словоизменение и лексику (единицы других сфер языка подвержены варьированию в меньшей степени). Так, для речи интеллигенции таких городов, как Вологда, Пермь, Красноярск, Тобольск и нек. др., характерна меньшая, чем в “столичной” норме, редукция гласных в неударных (особенно в заударных) слогах; в речи носителей литературного языка, живущих в городах к югу от Москвы, встречается [γ] фрикативный на месте [г] взрывного; у носителей литературного языка, живущих в Москве и Санкт-Петербурге, наблюдаются различия в использовании наименований одних и тех же объектов, а также некоторые акцентные особенности, и т. п. 22

Самым “слабым звеном” среди этих шести групп вариантов, допускаемых литературной нормой, является первая группа: свободная вариативность постоянно испытывает давление со стороны нормы, которая в принципе неохотно допускает функционально не оправданную дублетность языковых единиц (ср. основанное на этом свойстве нормы определение М. В. Пановым понятия литературного языка 23). Срок существования ничем не обусловленных вариантов в литературном языке относительно короток: такие варианты постоянно “растаскиваются” в другие группы, где вариативность определяется теми или иными условиями. Например, акцентная вариативность слова творог имеет отчетливо выраженную тенденцию перейти в другой тип варьирования – социально обусловленный: творо́г предпочитают говорить преимущественно представители интеллигенции старшего поколения, а тво́рог – вариант более молодой и социально слабо маркированный; похожая тенденция в распределении акцентных вариантов слова щавель (ударение на первом слоге – более молодое и, возможно, еще просторечное, но широкоупотребительное 24, а щаве́ль отмечается преимущественно в речи интеллигенции старшего поколения).

В целом сосуществующие в литературном языке варианты функционально и коммуникативно подвижны: их использование зависит от сферы и стиля общения, от социальной и профессиональной принадлежности говорящего, от его  коммуникативных намерений (например, говорит ли он всерьез или хочет пошутить) и способности переключаться с одной манеры речевого общения на иную (например, с профессиональной речи на общелитературный язык) и от некоторых других факторов 25.

Вариативность нормы – явление естественное, обусловленное как эволюционными процессами в литературном языке, так и неоднородностью состава его носителей. Варианты одной и той же лексической единицы должны получать и получают отражение в нормативных словарях 26. Стремление же некоторых кодификаторов и лексикографов к “безвариантной” норме расходится с языковой реальностью 27.

 

1 Статья написана в рамках проекта “Русский литературный язык и современная речевая практика (социолингвистическое исследование)”  Программы фундаментальных исследований ОИФН РАН “Русская культура в мировой истории”. 2 Русский язык и советское общество. Социолого-лингвистическое исследование / Под ред. М. В. Панова. – М., 1968. Кн. 1. – C. 24 и далее. 3 Указ. соч. – С. 25. 4 В западной лингвистической традиции принят термин “стандарт”; из отечественных языковедов этот термин предпочитал употреблять Е. Д. Поливанов (см., например Поливанов Е. Д. Статьи по общему языкознанию. – М., 1968). Некоторые современные исследователи считают, что термин стандарт, или стандартный язык, более точно соответствует сущности того, что принято называть литературным языком (см., например, Шайкевич А. Я. Введение в лингвистику. – М., 2005. – C. 220, а также Живов В. М. Язык и революция. Размышления над старой книгой А. М. Селищева “Язык революционной эпохи” и над процессами, которые Селищев не успел описать // Отечественные записки, 2005, № 2. – С. 175–200, где термину литературный язык предпочитается термин языковой стандарт). 5 Одним из первых в лингвистической науке двоякое понимание нормы (дескриптивное: то, как говорят, как  принято говорить в данном обществе, и прескриптивное – как надо, как правильно говорить) выдвинул уругвайский лингвист Э. Косериу: в широком смысле «норма соответствует не тому, что “можно сказать”, а тому, что уже “сказано” и что по традиции “говорится” в рассматриваемом обществе» (см.: Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. 3. – М., 1963. – С.175), а в узком смысле норма – результат целенаправленной деятельности общества по отбору и фиксации определенных языковых средств в качестве образцовых, рекомендуемых к употреблению. Близкое к этому понимание нормы можно найти и в работах представителей Пражского лингвистического кружка (например, Б. Гавранка, А. Едлички). 6 Говоря о том, что не только литературный язык, но и местные и социальные диалекты имеют свою норму, то есть комплекс традиционно употребляемых средств (“узус определяет норму народного языка”), Б. Гавранек обращал внимание на то, что “отклонения от этого комплекса воспринимаются [носителями данного диалекта. – Л. К.] как нечто ненормальное, как отступление от нормы” (см. Гавранек Б. Задачи литературного языка и его культура // Пражский лингвистический  кружок. Сб. статей. – М., 1967. – С. 339, 340). 7 По данным массового обследования носителей русского литературного языка в 60-х гг. ХХ в., приблизительно  пятая часть опрошенных сочла допустимым употребление форм волокёт и жгёт (см. Русский язык по данным массового обследования / Под ред. Л. П. Крысина. – М., 1974). 8 Ср. слова гёрлс, гёрлскаут, гёрлфренд, заимствованные русским языком в самом конце ХХ в. и уже зафиксированные словарями (см., например, [Захаренко, Комарова, Нечаева 2003: 152; Крысин Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. – М., 2005. – 192; Русский орфографический словарь. – М.,  2005). 9 Панов М. В. Русский язык // Языки народов СССР. – М., 1966. – Т. 1. – C. 79-80. 10 Чуковский К. От двух до пяти. – М., 1990. – С. 105 и след. 11 Солженицын А. И. Избр. сочинения. – М., 1990. 12 Ср. известное высказывание А. М. Пешковского: “Нормой признается то, что было, и отчасти то, что есть, но отнюдь не то, что будет” (см. Пешковский А. М. Объективная и нормативная точка зрения на язык // Пешковский А. М. Избранные труды. – М., 1959. – С. 55). 13 Следует обратить внимание на такое свойство литературной нормы, как ее избирательность, особенно в сфере произношения: казалось бы, в одинаковых или в очень сходных фонетических позициях одни слова допускают одно произношение, а другие – иное. Например, сейчас уже почти никто не придерживается старомосковской нормы при произношении слова шаги ([шы]гú), но в словоформе лошадей звукосочетание [шы] статистически преобладает над звукосочетанием [ша]; слова темп, тент надо произносить с твердым [т], а при слове тенор “Орфоэпический словарь”, напротив, дает запретительную помету: “не: тэнор”, и большинство говорящих по-русски с этим запретом, несомненно, согласится (так же, как и с запретом произносить твердый согласный перед “е” в словах музей, шинель, пионер). 14 Орфоэпический словарь русского языка. Произношение. Ударение. Грамматические формы / Авторы: С. Н. Борунова, В. Л. Воронцова, Н. А. Еськова. Изд. 6-е. – М., 1997. – С. 599. 15 Русский язык по данным массового обследования / Под ред. Л. П. Крысина. – М., 1974. 16 В словаре-справочнике «Русское литературное произношение и ударение» под ред. Р. И. Аванесова и С. И. Ожегова, изданном в 1960-м году, рядом с рекомен­дуемой акцентной формой ракýрс стоит запретительная помета: “не: рáкурс”. Ср. с современным “Орфоэпическим словарем русского языка” (М., 1997), где значится: “рáкурс и доп[устимо] устар[евающее] ракýрс”. 17 В ряде случаев рекомендации кодификаторов анахронистичны: например, современный “Орфоэпический словарь” дает в качестве основных акцентных форм варианты кéта и лóсось, тогда как в речевой практике явно преобладают формы с ударением на втором слоге: кетá и лосóсь.18 Cм.: Labov W. The social motivation of a sound change // Labov W. Sociolinguistic Patterns. University of Pennsylvania Press. Philadelphia, 1972. Pp. 1 – 42; Лабов У. О механизме языковых изменений // Новое в лингвистике. Вып. 7. Социолингвистика. – М., 1975. – С. 225; Лабов У. Отражение социальных процессов в языковых структурах // Новое в лингвистике. Вып. 7. Социолингвистика. – М., 1975а. – С. 323. 19 Швейцер А. Д. Роль инновационных и реликтовых элементов в формировании норм кодифицированного литературного языка // Языковая норма. Типология нормализационных процессов / Отв. ред. В. Я. Порхомовский, Н. Н. Семенюк. – М., 1994. – С.74. 20 В “Орфоэпическом словарe” эти формы даны без стилистических помет. 21 Cм.: Филин Ф. П. Истоки и судьбы русского литературного языка. – М., 1981. 22 Cм. об этом, например, в работах: Беликов В.И. Сравнение Петербурга с Москвой и другие соображения по социальной лексикографии // Русский язык сегодня. 3. Проблемы русской лексикографии / Отв. ред. Л. П. Крысин. – М., 2004. – С. 23 – 38; Беликов В. И. Русское языковое пространство и технический прогресс // Русский язык сегодня. 4. Проблемы языковой нормы / Отв. ред. Л. П. Крысин. – М., 2006. – С. 62 – 76.; Григорьева Т. М. О социолингвистической обусловленности произносительной нормы в условиях диалектного окружения (на материале ассимилятивного смягчения согласных в современном русском языке): Автореф. дисс. … канд. филол. наук. – М., 1980; Ерофеева Т. И. Локальная окрашенность литературной разговорной речи. – Пермь, 1979; Жильцова Т. П. Социолингвистическое исследование локальных особенностей русского литературного произношения (предударный вокализм в речи жителей г. Красноярска): Автореф. дисс. …канд. филол. наук. – Томск, 1987; Игнаткина Л. В. Территориальное варьирование русского литературного произношения (на материале гласных в речи информантов городов Вологды и Перми): Автореф. дисс. …канд. филол. наук. – Л., 1982; Парикова Н. Б. О южнорус­ском варианте литературной речи // Развитие фонетики современного русского языка. – М., 1966. – С. 125 – 135; Русский язык по данным массового обследования / Под ред. Л. П. Крысина. – М., 1974; Чуркина К. И. Эволюция произносительных норм в речи интеллигенции г. Красноярска: Автореф. дисс. …канд. филол. наук. – Новосибирск, 1969. 23 Панов М.В. Русский язык // Языки народов СССР. М., 1966. – Т. 1. 24 В “Орфоэпическом словаре” оно дается как неправильное. 25 Cм. об этом, в частности, в работе: Современный русский язык: социальная и функциональная дифференциация / Отв. ред. Л. П. Крысин. – М., 2003.  26 Cм., например: Орфоэпический словарь русского языка. Произношение. Ударение. Грамматические формы / Авторы: С. Н. Борунова, В. Л. Воронцова, Н. А. Еськова. Изд. 6-е. – М., 1997; Еськова Н. А. Краткий словарь трудностей русского языка. Грамматические формы. Ударение. – М., 1994; Зализняк А. А. Грамматический словарь русского языка. [4-е изд., испр. и доп.] – М., 2003; Крысин  Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. [6-е изд., испр. и доп.]. – М., 2005 и др. 27 См., например: Зарва М. В. Русское словесное ударение.  Словарь. – М., 2001. Автор этого словаря считает соответствующим норме только один из сосуществующих вариантов. “Рекомендуя в качестве единственно правильного вариант тра́кторы, -ов, словарь навязывает языку самого конца ХХ в. норму едва ли не его первой четверти” (Еськова Н. А. Рецензия на: Зарва М.В. Русское словесное ударение. Словарь. – М., 2001 //  Русский язык в научном освещении. – 2004, № 1 (7). – С. 274). Столь же произволен выбор единственно правильных (с точки зрения составителя этого словаря) вариантов и в случае вариативных пар типа бле́дны – бледны́, вку́сны – вкусны́, бо́дры – бодры́ и под.; и́збу – избу́, ре́ку – реку́, до́скам – доска́м и под., которые в равной степени допускаются современной русской литературной нормой (Еськова Н. А. Указ. раб. – С. 275).