Сегодня уникальных пользователей: 245
за все время : 2715150
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Лингвистика
КОГНИТИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ ОБРАЗНЫХ СЛОВ РУССКОГО ЯЗЫКА

 

Н. А. Лукьянова (Новосибирск)

Данная работа является продолжением статьи “Слова с простыми и сложными образами” 1, в которой изложено наше представление об образе как о психическом и языковом феномене, о соотношении между образом и внутренней формой слова, или его мотивированностью, а также  затронуты некоторые другие вопросы, связанные с образностью как свойством экспрессивных лексических единиц и лексико-семантической категорией.

Образ – это целостное представление (в различной степени конкретное, наглядное, картинное, красочное, яркое, “живое”) о некотором предмете, явлении, которое бессознательно или осознанно возникает в ментальном пространстве носителей данного языка и данной культуры путем его соотнесения с представлением о другом предмете, явлении, уже существующем в коллективном и / или индивидуальном сознании и речевой практике говорящих на данном языке.

Языковой образ – вербализованный тем или иным языковым средством определенный психический образ. По В. фон Гумбольдту, слово возникает на основе чувственного восприятия предметов; “оно есть отпечаток не предмета самого по себе, но его образа, созданного этим предметом в нашей душе” 2.

Данное определение можно экстраполировать на  образ, репрезентированный  единицами языка разных уровней. Например,  образы, созданные на основе зоо-соматического образа  ‘хвост’, в русской языковой картине мира (далее – ЯКМ) представляют: а) слова (лексемы) – словесные образы, или слово-образы, среди них семантические метафоры: хвост кометы, хвост волос, хвост очереди, хвост поклонников (например, в эпиграмме Пушкина: Люблю тебя, моя комета, Но не люблю твой пышный хвост), хвост ‘академическая задолженность у студентов’, диалектное хвост / хвосты ‘сплетня, сплетни’; словообразовательные метафоры: хвостовка – то же, что синица долгохвостая, шилохвость – название дикой утки; хвостист – ‘о студенте, имеющем академическую задолженность’, охвостье ‘остатки сена’, вертихвостка – ‘о несерьезной, легкомысленной девушке, женщине’, прихвостень, прохвост; примеры диалектных слов: хвостáть ‘хлестать кого-н. веником в бане’, вы’хвостать ‘вырубить с корнем растения, дерево или деревья’, бухво’стить ‘сплетничать’, бухво’стка и двухво’стка ‘сплетница’; б) антропонимы: Хвостов, Белохвостиков;
в) устойчивые словосочетания с номинативным значением (синлексемы): щучий хвост, сорочий хвост, кошачий хвост, верблюжий хвост – названия растений, ласточкин хвоств строительном деле ‘специальный способ кладки бревен’; г) сравнения: бегать за матерью хвостомкак хвост; д) фразеологизмы: прищемить <прижать> хвост (кому-н.), вертеть <вилять> хвостом, (и) в хвост и (в) гриву, вожжа <шлея> под хвост попала; е) этот образ воплощается в паремиях: без хвоста и пичужка не красна <не красива>; где хвост начало, там голова мочало; не суйся в волки, когда хвост тёлкин; бабьему хвосту нет посту.

Статья посвящена описанию некоторых источников  образов, репрезентированных лексическими единицами (далее – ЛЕ) литературно-разговорного и диалектного дискурсов. Используются данные различных словарей (ссылки на них даны в тексте статьи), исследований, а также наши записи литературно-разговорной и диалектной речи, частично привлекаются паремии и фразеологические единицы (далее – ФЕ). По нашему убеждению, в исследованиях лингвокультурологической направленности нельзя исключать из сферы анализа диалектный материал, наоборот, его нужно активно вовлекать, потому что лексика общерусского и диалектного дискурсов в целом отражает дискретное единое и непрерывное ментальное пространство всех носителей русского языка. При моделировании общерусской (общенациональной) ЯКМ  диалектные факты могут восполнить отдельные ее звенья, отсутствующие в сознании носителей современного литературного языка.

Основу диалектного материала составляют высказывания носителей говоров Новосибирской области (далее – НСО), извлеченные из наших записей их спонтанной речи, а также полученные нами путем обращения к языковой компетенции (рефлексии) говорящих во время диалектологических экспедиций.

Итак, языковой образ имеет когнитивную природу, он связан с  определенным когнитивным источником. Когнитивный источник образных номинаций можно определить как вербализованные языковыми средствами знание, представление, различные ассоциации о некотором реальном или вымышленном, ирреальном предмете, явлении действительности, которое (или которые) явилось (явились) исходной базой для формирования представления о другом предмете, явлении этой же действительности в процессе ее познания человеком. По А. А. Потебне, это ассоциации  между  новым знанием о некотором предмете  и  прежним, первичным опытом. Здесь уместно вспомнить приведенный им, известный лингвистам пример ассоциации круглой лампы с “арбузиком” в картине мира (далее – КМ) ребенка. В терминах-метафорах современных зарубежных ученых, это, в принципе, то же самое, что отношение между “областью-источником” и “областью-мишенью” в метафорическом отражении действительности.

При этом неважно, в какое конкретное историческое время возникла та или иная образная номинация. Как отмечает Ю. С. Степанов, “во всех концептах складываются, суммируются, идеи, возникшие в разное время, в разные эпохи, – историческое время, “хронология”, вообще не играют при этом роли. Важны лишь ассоциации, сложения гармонирующих друг с другом идей (в концептах – «семантических признаков»)” 3. Например, номинации с образами нечистой силы могли возникнуть в  дохристианское, языческое, время и в разные “отрезки” христианской эпохи. Изучая мифологическую лексику русского языка, О. А. Черепанова установила, что в ней “в ХV–ХVI вв. произошли существенные сдвиги, обусловленные мировоззренческими трансформациями”, вызвавшие к жизни “новый пласт лексики, который, вобрав в себя определенное число элементов более раннего и даже очень раннего происхождения, дошел до нас в диалектных, региональных и общерусских материалах ХIХ–ХХ вв., естественно претерпев при этом определенные изменения” 4 .

Следовательно, изучение когнитивных источников мифологической, образной, метафорической или каких-либо других пластов лексики представляет собой совсем иной аспект, не тождественный изучению происхождения и истории слов, но пересекающийся с ним.  Опора на сохраняющуюся в значениях  слов, фразеологизмов, особенно в произведениях устного народного творчества “культурную память” очень важна как при воссоздании исторической эволюции слов, так и при изучении лингвокультурной специфики языковых единиц.

Исходные, первичные, знания, представления, на основе которых созданы вторичные образы, хранятся в обыденном сознании носителей современного литературного языка и  говоров, в паремиях, в интерпретированном виде – в различных словарях, текстах (лингвистических, культурологических, художественных, исторических и т. д.). Интерпретации тех или иных языковых фактов самими говорящими очень важны в подобных исследованиях, особенно при изучении диалектного материала.

Вопрос об источниках языковых образов затрагивается во многих работах и осмысляется под разными углами зрения, при этом используются различные языковые факты. В частности, получила глубокое освещение мифологическая лексика в работах О. А. Черепановой, например, в ее монографии 5, фразеология – в исследованиях А. М. Бабкина 6, А. И. Федорова 7, В. Н. Телия 8 и др. Рассматривая русскую фразеологию в зеркале национального менталитета, В. Н. Телия вводит понятие “источник культурно значимой интерпретации фразеологизма”. К таковым она относит “выраженные в языковой форме «вещные» или эталонизированные либо обретшие символическую функцию реалии, прескрипции и установки культуры, зафиксированные в фольклоре или в других типах дискурсов, особенно – в религиозных” 9. Термин В. Н. Телия и более традиционный термин “источник фразеологии”, употребляемый А. М. Бабкиным, А. И. Федоровым и другими фрезеологами, в принципе, тождественны. Используемый нами термин “когнитивный источник образной номинации” также относится к данной терминологической микросистеме и тоже предполагает интерпретацию языковых фактов. Собирая необходимые сведения об исходной базе того или иного образа, лингвист осмысляет, интерпретирует полученную информацию, создает свою версию, которая, естественно, не лишена субъективизма.

Назовем когнитивные источники образных слов, выявленные на материале экспрессивной лексики литературно-разговорного и диалектного дискурсов, которая составляет предмет нашего исследования: 1) языческие представления, суеверия, мифологические образы;
2) представления о реалиях религиозного культа, библейские мотивы и образы; 3) представления об элементах народной культуры; 4) представления о традиционных трудовых процессах и связанных с ними реалиях; 5) исторические ассоциации, хранящие память о некоторых событиях русской истории; 6) фольклорные и сказочные образы и  мотивы; 7) литературные аллюзии; 8) прототипические звуковые ассоциации; 9) различные “природные” образы, например, зоо-образы, фито-образы, образы стихий др. Эти источники можно отнести к традиционным. В когнитивно-номинативной деятельности современных носителей русского языка появились новые источники, в частности, активны в образовании вторичных образных номинаций такие когнитивные сферы, как медицина, война, секс и др., они уже хорошо изучены лингвистами.

В статье освещаются некоторые традиционные источники образных слов.

Языческие представления, суеверия, мифологические образы. Такие представления являются самыми древними в культуре разных народов. Архаический, первоначальный, образ, на основе которого созданы другие образы, называется прототипическим. Он может быть выявлен путем обращения к информации об истоках культуры и этимологического анализа. По К. Юнгу, общечеловеческие изначальные образы и мотивы называются архетипами. “Изначальные образы – это наиболее древние и наиболее всеобщие формы представления человечества. Они в равной мере представляют собой как чувство, так и мысль” 10 . Замечательными исследованиями в сфере воссоздания архетипов индоевропейской культуры являются монография и словарь Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова 11, словарь М. М. Маковского 12.

Как отмечает В. В. Маковский, о мифологическом мышлении как особом виде мироощущения, о чувственных представлениях древнего человека, о языческой символике явлений природы (Вселенной, звука, света, огня, воды, дерева и т. д.) и различных предметов, об особой магической силе слова, которое могло принести как спасение, так и  навлечь несчастье, болезнь, “порчу”, написано очень много.

Цель нашей работы – продемонстрировать значимость данного источника в формировании экспрессивной лексики общерусского языка.

В экспрессивном лексическом фонде современного употребления содержится большое количество вторичных номинаций, созданных на основе образов нечистой силы: беса / бесов, ведьмы, домового, лешего, чёрта, – возникших в дохристианской славянской мифологии, а также христианских образов дьявола, сатаны, отождествлявшихся с образом черта, беса. В ЯКМ русских с образами беса / бесов, черта / чертей, сатаны  связаны различные смыслы, которые вербализованы преимущественно словообразовательными метафорами, например: 1) ‘бурное проявление негативных эмоций, чувств, необузданность страстей, высокая / крайняя степень раздражения, гнева, злости, коварства и т. п.’ – бесить, беситься, перебеситься, бесноваться (ср.: бесноватый устар. ‘душевнобольной, ненормальный; по старым народным представлениям, такой, в которого вселился бес’), бешеный, чертыхаться, сатанеть / осатанеть, сатанинский и дьявольский (смех, хохот, злость); 2) ‘устать, надоесть от длительной или монотонной работы, беседы и т. п., и это вызывает раздражение’ – очертеть, очертенеть, осточертеть, осатанеть; 3) ‘непонятный, коварный’ – улыбка Джоконды;  4) ‘резвиться, шалить без удержу’, обычно говорится о детях с выражением различных эмоций, положительных или негативных, в зависимости от ситуации, – бесёнок, бесенята, дьяволёнок, чертёнок, чертенята, сатанёнок, сатанята и диалектное (далее – диал.) с негативной оценкой со’таны; 5) ‘высокая степень проявления природного признака, физиологической потребности, вызывающая сильное раздражение человека’ – дьявольский и чертовский (дождь, ветер, холод, погода; аппетит, голод и ассоциативно связанные с голодом социальные состояния (бедность, нужда), дьявольски и чертовски (палит солнце, холодно, душно; хочется есть, спать); 6) ‘высокая степень раздражения по отношению к артефактам’ – дьявольский, чертовский, чёртов (рубашка, плащ, портфель); 7) в просторечии и говорах: ‘физически много работать, заниматься всю жизнь физическим трудом, получая за это гроши’, употребляются с негативными эмоциями – чертячить, чертомелить; 8) негативные характеристики мужчины: ‘грубый’ – чертолом; ‘нелюдимый, угрюмый, неопрятный’ – в сравнении как леший; диал. ‘нелюдимый’ – лешáк и как лешак и др.; бранно – бесов (сын, отродье); 9) негативные характеристики женщины: ‘злая, вздорная’ – бесовка; бранно – чертовка; 10) актуализация негативных признаков – в номинациях растений: ‘сорное’ – чертополох; ‘колючее’ – чертогон; 11) ‘нечто непонятное, невероятное, несуразное, нелепое’, этот смысл репрезентирует собирательный образ нечистой силы – чертовщина, дьявольщина.

С образом чёрта связываются и положительные смыслы: ‘красивый’ (возможно, только в индивидуальной КМ), ср.: … и кларнетист красив, как чёрт (Б. Окуджава); ‘мастер, знаток, мастак на что-н., в чем-н.’: (Я) горяч и в правде чёрт (Г. Державин). Второе значение, сейчас уже устаревшее, активно употреблялось “в простом разговорном стиле русского литературного языка конца ХVIII – первой половине ХIХ в.” 13. Поэтические образы бесов, “бесовой” метели (с социальным подтекстом) изображены А. С. Пушкиным в стихотворении «Бесы»; образы “людей-бесов” 40-х гг. ХIХ в., “кружащих” Россию и сбивающих ее с истинного пути, – Ф. М. Достоевским в романе “Бесы”.

В русских народных говорах зарегистрировано множество табуированных названий мифических существ. Как известно, по народным суевериям, произносить слова антихрист, чёрт, дьявол и т. п. считалось грехом, поэтому они заменялись другими словами: антий, антит, анчут, анчутик, анчутка, анчушка и др. (СРНГ, I: 261–263), братанушко, дворовой (Дворовой коням гривы заплетат), суседушко (СРГСУ, I: 132). Во многих русских говорах (Волог., Арх., Сев.-Двин., Новг., Пск., Перм., Свердл., Тобол., Том.) известно слово банник ‘по суеверным представлениям, злой дух, обитавший в бане, род домового’ (СРНГ, II: 95). В говорах старообрядцев Забайкалья зарегистрировано слово букусéтка‘по суеверным представлениям, сверхъестественное существо, якобы обитающее в бане, которым пугали детей’, в переносных (далее – перен.) значениях – ‘о нелюдимом, угрюмом, молчаливом человеке’ и ‘о неряшливом, неопрятном человеке (о женщине)’ (СРГСЗ: 58). Образ мифического существа в женском облике, по поверьям, охраняющего огород, поле, передают диалектные слова полудница (СРГСУ, IV: 84) и полудённица (СРГС, III: 364). По данным О. А. Черепановой, существует более ста табуистических замен наименования чёрта (левый, чернец, корнахвостик, беспятый и т. д.), домового и лешего – немногим меньше 14.

Возможно, изначальным образом разговорного слова полуночник ‘тот, кто полуночничает, т. е. до поздней ночи не ложится спать, занимается чем-л. или проводит время вне дома’ был образ домового, нечистой силы: в народных суевериях полуночник‘род домового, который в полночь обходит всю деревню и возится по задворкам’ (СРГСУ, III: 252), полунощник – это злой дух, бес, нечистый, который в образе огненного змея или мужчины по ночам являлся женщинам, сильно тосковавшим об умерших или находившихся далеко от дома мужьях 15.

В синонимах лихорадка и диал. лихомáнка запечатлена вера человека в демонов болезни: по народным поверьям, болезни  у людей вызывали вселившиеся в них злые духи. Лихорадка представлялась в облике женщины. Существовали десятки названий дев-лихорадок и заговоры от них. Табуистические названия  трясо’вица трясовúца и тре’стя сохранились в говорах НСО. Лихорадки-трясовицы в заговорах названы по именам: “Тресея, Отпея, Гладея, Аввариуша, Храпуша, Пухлея, Желтея, Авея, Немея, Глухея, Каркуша – по их способности вызывать у людей глухоту, немоту, судороги или желтуху” 16.

Языческие представления отражены в  значениях общерусских глаголов несовершенного вида (далее – НСВ) столбенеть, совершенного вида (далее – СВ) остолбенеть ‘терять / потерять способность двигаться от изумления, душевного потрясения, страха и т. п.’, диалектных глаголов остолбе’ть (СРНГ, ХХIV: 72) (был известен в древнерусском языке) и остолбúть, существительного óстолбень ‘остолбенелый человек’ (ТСД, II: 704). Как известно, язычники поклонялись столбам (идолам, истуканам). В мифологической КМ дерево (“Мировое древо”) символизировало не только Вселенную, но и ее создателя – божество. Этим объясняется сакральная значимость дерева у многих народов 17. Это проясняет и соотношение значений ‘столб (дерево)’ и ‘остановиться’, которое запечатлено в приведенных ЛЕ. C  когнитивной сферой чувств связаны метафорические значения глаголов деревенеть одеревенеть ‘утрачивать  / утратить способность чувствовать’ (первичный образ – ‘утрачивать / утратить чувствительность (о частях тела))’,  каменетьокаменеть (от ужаса, горя) (исходный образ – ‘cтановиться твердым, как камень’),  ассоциативно связанные с прототипическим образом ‘cтолбенеть  / остолбенеть’.

В русской КМ через образ ‘столб’ (о/сл. *stъlbъ : *stъlpъ, и/е корень *stel- ‘ставить’ 18) передаются различные представления и оценки. Негативные оценки (интеллектуальная, морально-этическая, нормативная, эстетическая) связаны с представлениями о недалеком, темном, тупом, глупом, бесчувственном, малоподвижном человеке, которые закрепились не только в метафорических лексико-семантических вариантах (далее – ЛСВ) лексем столб, идол, истукан, но и в лексических значениях (далее – ЛЗ) целой группы синонимов и квазисинонимов с архисемой ‘дерево’: остолоп (в говорах зарегистрирован и диал. вариант остолоб) – балда – балбес – болван – бревно – дуб – дубина – колода – обалдуй – оболтус – орясина – пень – полено – чурбак – чурбан – чурка, а также во ФЕ хоть кол на голове теши – ‘о тупом, упрямом и / или о малоподвижном человеке’, дубина стоеросовая и диал. чурка с глазами, как чурка с глазами – о глупом, недалеком человеке;  диал. óстолбень ‘болван; зевака, разиня; глупый и неповоротливый’, другие значения  – в дериватах столбняк (в прямом и переносном ЛЗ), диал. остолбýха и остолбёха ‘сокрушительный удар кулаком по голове’, дать остолбуху, дать тумака ‘ударить по голове’ (ТСД, II: 704). Положительные смыслы выражают устаревшие устойчивые словосочетания: столбовой род, столбовой дворянин, столбовое дворянство, в которых закрепилось  представление об исконности (основе) рода, его  значимости в обществе, знаменитости (ср.: столбцы ‘родословные книги в виде свитка из подклеенных листов’), столпы общества – результат переосмысления столп ‘опора’ (известного с ХI в. 19, столбовая дорога, столбовой тракт – представление о большой, главной (обычно почтовой) дороге, на которой стояли указатели верст – столбы, а также перен. ЛЗ ‘основное направление развития чего-л.’, например, в выражении столбовая дорога русской литературы. В русской КМ с образом ‘столб / столп’ связано много других смыслов, которые репрезентируются разными ЛСВ лексем столб, столп и их дериватами.

Когнитивным источником образной номинации насолить ‘сделать кому-л. неприятность, нанести вред’ является существовавшее в прошлом народное представление о колдовстве: болезнь и “порчу” могло вызывать разбрасывание с наговором различных предметов. Тот, кто переходил через заколдованный предмет или соприкасался с ним, подвергался “порче”. Часто с этой целью использовалась “наговоренная соль” 20. Мотив “порчи”, вреда сохраняется во ФЕ сыпать (насыпать) соли на хвост (кому-л.) ‘навредить’, а также в народной примете: рассыпать соль – к ссоре; смысл ‘неприятность, душевная боль’ репрезентирует ФЕ сыпать соль на рану (Не сыпь мне соль на рану, / Она еще болит (из песни)). Современные словари, а также носители литературного языка и говоров интерпретируют значение ‘сделать кому-н. неприятность, навредить’ глагола насолить как семантическую метафору от ЛСВ этой лексемы ‘положить много соли в пищу’: большим количеством соли можно испортить пищу, сделать ее несъедобной, тем самым причинить вред кому-л. Следовательно, исходный, языческий, образ этого глагола уже стерся в сознании современных носителей русского языка.

Известно, что представление о “всемогуществе” соли связано со значимостью ее как приправы к пище, которую русские ставят в один ряд с хлебом: хлебом-солью встречают гостей; без соли, без хлеба – худая беседа – гласит народная мудрость; хлебосолом считается радушный хозяин, а выражение несолоно хлебавши первоначально употреблялось по отношению к тому, кого хозяева не удостоили чести угостить соленой пищей. В некоторых сибирских говорах употребляется словосочетание четверговая (четверёжная) соль – ‘соль, освященная в церкви во время всенощной на великий четверг перед Пасхой (ей придается важное целебное свойство. Она хранится в божнице или где-нибудь в укромном месте)’. Иркут. (CФРГС, 1972: 202). Целебная сила освященной в церкви соли приравнивается к силе освященной воды. Дальнейший когнитивный процесс “переработки”  представления о значимости соли в ценностной КМ “породил” ряд  образов, также относящихся к антропосфере, репрезентируемых такими номинациями, как съесть пуд соли, не один пуд соли съесть ‘тесно и долго общаясь, хорошо узнать кого-л.’, (вся) соль рассказа, соль анекдота – о самом главном смысле, соль земли – о лучших представителях общества и др. Человек, лишенный нравственного стержня, социально пассивный, безразличный, в котором нет “соли”, выражает диалектная метафора бессо’лый, “порожденная” на основе первичного представления о бессолой пище – в которой нет или мало соли (в говорах НСО).

Таким образом, языческие представления наших далеких предков оставили весьма заметный след в экспрессивном лексическом фонде современного русского языка. Они сыграли свою роль не только в образовании вторичных образов в ментальном пространстве русских и, соответственно, вторичных номинаций в системе лексики, но также и в формировании рядов синонимов и квазисинонимов, например: черт – дьявол – бес леший, чертовский – дьявольский в разных значениях; в говорах НСО: лихорадка лихоманка трясовица трестя, глаголы чертомелить – чертячить, которые входят в более широкий ряд работать – диал. ро’битьробúть вкалывать мантулить, ряд остолбенетьодеревенетьокаменеть; сформировалась целая группа метафор-существительных с негативной оценкой глупого, недалекого, малоподвижного человека (примеры см. выше).

Представления о традиционных трудовых процессах и связанных с ними реалиях. В конце ХIХ в. М. М. Покровский отметил, что в семантике  слов отражается социально-профессиональная специфика человека: так, о пьяном лакее говорят нализался, о слуге в трактире – налимонился, о  портном – настегался и наутюжился, о сапожнике – настукался и насандалился, о скрипаче – наканифолился, о солдате – принял 21.

Представления о трудовых процессах, реалиях, связанных с традиционными, чаще всего сельскохозяйственными, видами труда и профессиональной деятельностью, явились исходной базой для многих образных слов литературно-разговорного и диалектно-просторечного употребления.

Так, в значениях глаголов шерстить и костерить ‘сильно ругать, отчитывать кого-н.’ лежат народные ассоциации, перекликающиеся с представлениями об обработке шерсти (шерстить) и льна (костерúть ‘выбирать, вычесывать из льняного волокна кóстру – жесткую кожицу льна и конопли’): в интерпретациях диалектоносителей, эта тяжелая физическая работа нередко сопровождалась ругательствами и проклятиями, что могло послужить источником метафоризации. Более конкретный образ ‘перебирать / перебрать вещи, белье и т. п. в поисках чего-н.’, вербализованный глаголами шерстить и перешерстить, возник на основе прямой ассоциации с процессом ‘перебирать шерсть’. В говорах НСО ЛСВ диал. глагола закудéливать ‘быстро идти или бежать, делая зигзаги (чаще – о подвыпившем человеке) и вызывая иронию у окружающих’ – семантическая метафора от закудéливать ‘быстро прясть, т. е. скручивать в нить кудель (пучок волокна шерсти, льна)’, а искудéлить ‘сильно избить кого-л.’ – от первичного его значения ‘завершить переработку кудели, скрутить кудель в нить’; ср.: в зап. говорах закуделить ‘затеять ссору, брань’: “В Польше опять закуделилосьпошла кутерьма (ТСД, I: 593). Аналогичные ассоциации отражены в значении синонимического глагола измочалить ‘превратить что-л. в мочало от частого употребления (веник, щетку, тряпку)’, перен. ‘избить кого-н.’

Конкретное представление о сельскохозяйственных процессах ворошить и  разворошить (сено) послужило исходной базой для возникновения метафор ворошить (воспоминания), разворошить ‘растревожить, разбередить’ (душу, сердце). Представление ‘присваивать себе чужое; отнимать, похищать’, выраженное глаголом грабить (СВ ограбить) возникло на основе исходного “сельскохозяйственного” образа ‘собирать сено граблями’. Данное значение, известное в древнерусском языке, уже не фиксируют современные толковые словари литературного языка (например, БАС–2 и др.), но оно входит в активный  дискурс диалектоносителей НСО: “Раньше я и сено грабила / щас уж грабли не могу держать / а раньше-то грабливала”. В этом же значении в других говорах: граблитьв Пермской обл.; грáбить, грáбать, грáбсти, грáбнуть, грабнýть, а также  многочисленные дериваты: грабе’ль ‘сгребание сена’; грáбель, грабе’ль, грабёлки ‘ручные или конные грабли’ и т. д. – в разных регионах России (СРНГ, VII: 103–107).

Несколько вторичных образов связано с представлением о процессе молотить: 1) ‘выбивать зерна из колосьев; обрабатывать зерно с помощью молотила’ (дериваты измолотитьсмолотить, намолотить ‘обработать зерно в большом количестве’ и ‘завершить обмолот’; намолотиться ‘выполнить большой объем работы, устать от молотьбы’); 2) перен. ‘бить, наносить удары кому-н.’ (измолотить ‘избить’); 3) перен. ‘есть с аппетитом, быстро’ (смолотить, намолотиться); 4) перен. ‘говорить много о чем-л. несущественном, малозначащем, чепуху,  вздор’: молотить языком; язык без костей, молотит что попало (намолотить (всякой ерунды, чепухи), намолотиться).

Некоторые экспрессивные глаголы репрезентируют в русской ЯКМ переосмысленные представления о профессиональной деятельности. Экспрессивный ЛСВ шуровать с диффузной семантикой ‘делать что-н. быстро, энергично’ появился как результат переосмысления первичного  “профессионального” образа ‘ворошить, разжигать огонь; перемешивать уголь в топке’ (ср.: польск. szurować < нем. schüren). Семантика глаголов-синонимов околачиваться и ошиваться ‘ходить, находиться где-н. без дела (обычно недалеко от дома, рядом с каким-л. объектом, как бы ходить по кругу)’ – результат словообразовательной метафоризации производящих глаголов околачивать и ошиватьобшивать, обозначающих процесс покрытия досками или каким-либо другим материалом внешней стороны строения, совершаемый как бы по кругу. Представление о круге – замкнутом пространстве – отражено в значении синонимичного приведенным глагола колобродить. В этот же синонимический ряд входит ЛСВ многозначного глагола бродить (без дела).

В основе современных значений   глаголов оболванить оболванивать ‘обмануть / обманывать кого-н.’ лежит образное переосмысление процесса ‘обтесывать чурбаны’ (ТСД, II: 610). Результатом метафоризации исходного значения ‘обрабатывать чурбаны’ словосочетаний бить баклуши и точить балясы явились ФЕ бить баклуши ‘бездельничать’ и точить балясы <лясы> ‘болтать, бездельничая’.

Многие ЛЕ и ФЕ репрезентируют  представления о коне – лошади, конской сбруе, действиях, связанных с конем –  лошадью. Сведения о значимости коня и лошади в жизни русского народа, об их различии (ср.: боевой конь, конь-огонь, но рабочая лошадь, темная лошадка) известны из разных источников. Мы не будем касаться интересной самой по себе темы о соотношении образов коня и лошади в русской КМ, о концепте “конь – лошадь” – она может быть предметом отдельного исследования. Сейчас нас интересуют только те языковые образы, источником которых послужили либо прямые ассоциации с образом коня – лошади, либо опосредованные представлениями о процессах и реалиях, связанных с конем.

Слово-образ конь чаще всего встречается во ФЕ и паремиях: не в коня корм; (еще) конь не валялся ‘ничего не сделано’; коней на переправе не меняют; конь о четырех ногах, да спотыкается; вторичное метафорическое переосмысление образа ‘конь’ – ‘шахматная фигура’ закреплено за ФЕ ход конём – о смелом, решительном, неожиданном действии, поступке. Образ лошади-трудяги отражен только в диал. деривате излошадный ‘физически выносливый, как лошадь (о мужчине)’ (в говорах НСО). Опосредованные представления запечатлены в семантике многочисленных ЛЕ, а также во ФЕ. Так, в речи носителей говоров НСО  встретилось несколько образных ЛЗ  глаголов рассупонить ‘снять одежду с кого-л.’ (“Рассупонь парнишку / поди уж взопрел” – семантическая метафора) и рассупониться: 1) ‘снять с себя одежду’: “Пришла домой / скорей рассупонилась / а потом уж хозяйством занялась”; 2) ‘разозлиться, выйти из себя’: “Свёкор бывало когда так рассупонится / что всем невесткам доставалось!”; 3) ‘раскапризничаться (о детях)’: “Чё-то он [грудной ребенок] у тебя  сёдни рассупонился / уж не захворал ли?” – словообразовательные метафоры от рассупóнить ‘cнять супонь (часть конской сбруи) с коня’: “Я ещё мальчонкой был / а уж отцу во всю помогал // Приедет он с поля / я коня рассупоню”; ср.: “Супонь рассупонилась (ТСД,  IV: 361): как конь освобождается от стягивающего шею ремня, когда его рассупонивают, так и человек освобождает себя от одежды (ассоциация ‘одежда < cупонь’) или от определенных морально-этических запретов, как бы выходя из себя, давая волю своим эмоциям, чувствам, “выпуская пар”, – подобные интерпретации дают диалектоносители. Аналогичный образ освобождения от морально-этических запретов, нормативных установок через представление об освобождении от одежды передает еще один диал. глагол в говорах НСО: размунде’риться ‘снять одежду (мундер диал. вариант слова мундир)’ > перен. ‘выйти из себя, дать волю чувствам’. К когнитивной сфере эмоциональных состояний относятся семантические метафоры разнузданный (‘человек < конь’), обуздать эмоцииобуздать коня, а также ФЕ: закусить удила; вожжа <шлея> под хвост попала. К когнитивной сфере социальных отношений относятся семантические метафоры на основе прямых значений слов: оседлать ‘полностью подчинить себе кого-л.’, брыкаться ‘активно сопротивляться, упрямиться’; словообразовательные метафоры: отбрыкаться ‘сопротивляясь, отказаться от какого-л. поручения, дела’, вожжаться ‘длительно заниматься, возиться с кем-н., вызывая недовольство окружающих’, гужевать и гужеваться ‘веселиться, гулять’, а также ФЕ: прибрать вожжи к рукам и держать вожжи в руках ‘сосредоточить в своих руках власть, руководство’ и др.; к этой же сфере можно отнести ФЕ идти <ехать, работать> гýжем гужом ‘друг за другом, помогая друг другу’: “В Сибирь ехали гужем / сперва мужики / а потом уж за семьями вертались ”; “Работать гужом-то луче / помогашь друг дружке”.

Некоторые запечатленные в ЛЕ и ФЕ образы соотносятся с представлением о хомуте – конской реалии: хомут ‘тягостная обуза, бремя’, ФЕ надеть / надевать хомут на шею ‘взять на себя заботу о ком-либо’; в говорах НСО нахомутáть ‘сильно закутать голову или обвязать шею толстым платком, шарфом, шалью (такой тюрбан напоминает хомут, возвышается, как будто хомут, над головой) и ‘напрасно обвинить кого-н. в чем-л., наклеветать’; нахомутля’ть ‘сшить что-н. руками кое-как, не стараясь, большими стежками (как шьют хомут)’ и ‘написать что-либо на бумаге небрежно, кое-как’; захомутáть ‘женить (на себе) парня (о девушке или о ее родителях)’,

В общерусской КМ образ “конь – лошадь”, несомненно, является концептом, концентрирующим наивные представления русских  о чувствах и состояниях людей, об отношениях между людьми, наивную философию жизни простого русского человека. Чем более значима в жизни человека та или иная реалия, тем более мобильны представления о ней в когнитивной деятельности  носителей языка, связанной с переработкой информации о мире. Здесь продемонстрирована только небольшая часть данного концепта.

Как видим, все вторичные слово-образы, “порожденные” на основе рассмотренных нами двух источников (первичных ассоциаций  со сферами мифологии, суеверия и  традиционных, преимущественно  сельскохозяйственных, трудовых процессов и связанных с ними реалий), репрезентируют наивные знания и представления русских о разных фрагментах антропосферы: различные признаки, действия, эмоции, чувства отдельно взятого человека, жизненные ситуации, отношения между людьми в обществе. Приведенные образы  активны в ценностной КМ русских как выразители различных оценок: частных (нормативных, морально-этических, нравственных, интеллектуальных, эстетических)  и общих – преимущественно  негативных.

Исторические ассоциации. В образных ЛЕ отражаются представления о реальных фактах, событиях российской истории. Такие слова сохраняют историческую память о прошлом.

Слова подлинный (документ, факт, источник) и подноготная ‘скрываемые обстоятельства, подробности жизни’ в прошлом обозначали способы пытки, дознания затаенной, настоящей правды, действовавшие по Уложению царя Алексея Михайловича и по древним судейским обычаям. Они подробно описаны С. Максимовым 22 и кратко, но емко М. Осоргиным в романе “Сивцев вражек”: «Правда первая – подлинная. Жила эта правда на Житном дворе, у Калужских ворот, в Сыскном приказе. На правеже заплечный мастер выпытывал ее под линьками и под длинниками, подтянув нагого человека на дыбу. У стола приказный дьяк гусиным пером низал строку на строку. Вторая правда – подноготная: кисть руки закрепляли в хомут, пальцы в клещи, а под ногти заклёпывали деревянные колышки. “Не сказал правды подлинной – скажешь подноготную”» (курсив наш. – Н. Л.) 23. Приведенная цитата проясняет внутренние формы слова подноготная, в котором и сейчас сохраняется прототипический образ “(добывать) как бы из-под ногтя”, слова подлинная (правда), которое в современном языке уже не мотивировано, и фразеологизма заплечных дел мастер. Приведенные примеры подтверждают следующую мысль К. Юнга: “Образы содержат в себе не только все самое прекрасное и великое, что когда-либо мыслило и чувствовало человечество, но также все те гнуснейшие подлости и дьявольское варварство, на которые только было способно человечество” 24.

В семантике глагола отбояриться ‘отказаться от выполнения данного кому-н. обещания, чьей-л. просьбы’ запечатлены сейчас уже стертые ассоциации, связанные с отношениями между Иваном Грозным и боярами: не всегда царь выполнял данные докучливым боярам обещания. Глагол приобрел более широкий смысл и входит в синонимический ряд глаголов с морфемами от- и -ся: отказаться – отговориться – отделаться – отгородиться – отвертеться – отбрыкаться – отбрехаться. Эти ЛЕ употребляются в речи с различными негативными оценками (морально-этической, нравственной, нормативной).

В семантике глаголов объегорить и объегоривать запечатлен мотив обмана, связанный с известными в прошлом фактами. Нередкими бывали случаи, когда даже у хорошего хозяина сена для домашнего скота хватало только до Егория. Егорьев день – праздник, посвященный Георгию Победоносцу, который у всех славянских народов считался покровителем скота; он отмечается дважды в год: 23-го апреля и 26-го ноября 25 . Первый назывался голодным, второй – холодным. Весной крестьяне вынуждены были брать сено в долг. Доверчивых крестьян ловко обманывали (объегоривали) маклаки и мироеды, «налагали на них “тяжелые путы”…, обещая за работу плату не летней страдой…, а именно этого егорьевского безвременья». Нередко крестьяне сами объегоривали хозяина, сбегая с работ 26. Утратив первоначальное значение ‘безжалостно и нагло обобрать, лишить продовольствия, запасов пищи для людей и домашнего скота’, глагол объегорить сохранился в более широком значении как яркое экспрессивное средство и входит в лексико-семантическую группу образных номинаций с ядерным глаголом обмануть (кого-нибудь): нагреть – надутьобобрать (ФЕ обобрать до нитки) – обвести (ФЕ обвести вокруг пальца) – обдурить – обдуть – обжулить – облапошить – обмишулить / обмишурить – обойти – обокрасть – оболванить – обстряпать (дельце) – обтяпать (дело) – ограбить – окрутить – оттяпать – обчистить, прикарманить – провести и др. Аналогичную группу составляют почти все глаголы НСВ, но в реальной речи некоторые из них употребляются значительно реже, чем глаголы СВ.

В семантике глагола очуметь (от угара, долгих занятий, головной боли) зафиксирована память о реальном событии – московской чуме 1771 г., и, следовательно, первичное, не сохранившееся, значение ‘заболеть чумой’ было  забыто 27.

Исторические ассоциации запечатлены  в семантике диалектного глагола размамáить (церкви, школы) ‘сломать, разрушить, уничтожить; разбросать вещи’. Диалектоносители НСО соотносят данный образ с ассоциациями о монголо-татарском нашествии: “Размамáили всё [в деревне] / ровно мамай прошел”; “Все церкви размамаили / понарушили”; “Ребятишки опять всё размамаили / нет на них напасти”.  ФЕ словно мамай прошел иногда встречается в речи носителей литературного языка: “В нашей лаборатории ничего не осталось / словно мамай прошёл / а на новое приборы денег нет.

Во фразеологизме (рассказать, наговорить) семь <сорок> бочек арестантов ‘очень много, преувеличив, прихвастнув’ (“Да не слушайте вы его! / Нарасскажет он вам семь бочек арестантов”) запечатлены представления об имевших место в прошлом случаях, когда бежавшие с каторги каторжане переправлялись через озеро Байкал в бочках, в которых рыбаки хранили, солили рыбу (омуль). Мотив корабля-бочки присутствует в известной, ставшей народной песне: “Славное море – священный Байкал, / Славный корабль – омулёвая бочка. / Эй, баргузин, пошевеливай вал! / Молодцу плыть недалечко” (баргузúн ‘cеверо-восточный ветер’ заимствовано русскими говорами из бурятского языка). Исходный образ данного фразеологизма, конечно, уже не осознается диалектоносителями, но ФЕ употребляется в разных говорах Сибири, особенно забайкальских, встречается и в литературном дискурсе.

Исторические ассоциации отражаются в семантике существительных с суффиксом -щин(а), легко образующихся от названий исторических событий, фамилий деятелей, связанных с российской историей: белогвардейщина, аракчеевщина, петлюровщина, столыпинщина, ежовщина, сталинщина, хрущёвщина, брежневщина, горбачёвщина, ельцинщина и др.

Фольклорные и сказочные  образы и мотивы. Образы фольклорных исконно русских и сказочных (авторских), русских и иноязычных, персонажей часто используются в качестве прецедентных имен в современных текстах различных жанров, в разговорной и диалектной речи: Иван-Царевич, Кощей Бессмертный, Баба-Яга, Василиса Премудрая, лягушка-путешественница, кикимора, Дюймовочка, Красная шапочка, Золушка, папа Карло и др. Они находятся на поверхностном уровне нашего сознания, являются простыми, т. е. легко расшифровываются носителями языка, в том числе и детьми, знакомыми с соответствующими произведениями, играют важную роль на начальном этапе процесса социализации. Однако в лексике русского языка можно найти экспрессивные ЛЕ, в которых исходный образ скрыт в глубине ее семантики, в содержании произведения, в ассоциативных связях слова, которые уже не являются актуальными в ЯКМ  современного носителя языка.

Так, современное значение глагола огорошить ‘сильно удивить’ – результат метафоризации первичного значения ‘сильно ударить’, в котором отражена фольклорная аллюзия: в «Сказке о Василисе, золотой косе, непокрытой красе, и об Иване-Горохе» главный персонаж, Иван Горох, в поединке со Змеем пустил в него посох и “так огорошил, что Змея в куски разорвал, разметал, а посох землю пробил” 28. Ассоциативные связи современных носителей языка, к компетенции которых мы обращались, иные: “если кинуть в человека горох (горохом) – можно огорошить его”, т. е. удивить от неожиданности. Подобные ассоциации демонстрируют и другие цепочки слов, ср.: шелом > ошеломить ‘ударить воина по шлему’ > перен. ошеломить ‘сильно удивить, поразить кого-н.’; в говорах НСО: шабýр ‘традиционная одежда русского крестьянина, типа пальто или полупальто, сшитая из грубой самодельной ткани’ (устар.) > ошабýрить ‘ударить кого-л. (очевидно, шабуром или по шабуру)’ > перен. ошабурить ‘удивить или озадачить кого-н.’ Во всех примерах вторичная метафоризация связана с расширением значения глагола, что характерно для многих экспрессивных вторичных номинаций.

В глаголе прищучить ‘поймать, захватить кого-н.’ и  ‘строго спросить с кого-н.; наказать кого-н.’ просматривается связь с мотивом другой русской народной сказки – “По щучьему велению”. Щука как персонаж сказки выбрана, видимо, неслучайно. Известно, что в славянской языческой мифологии нечистая сила могла принимать зооморфный облик. Образ рыбы, с одной стороны, нередко отождествлялся с деревом как символом Вселенной 29, с другой – рыбы принадлежали к нижнему миру, были связаны с душами умерших. Связь с нечистой силой приписывалась щуке 30, что отразилось в народном поверье: “Если щука плеснет хвостом перед рыбаком, то ему недолго жить. По Далю, щукой называли и лукавого, пронырливого человека (ТСД, IV: 658). Следовательно, можно предположить, что в образе сказочной щуки скрыт, завуалирован образ нечистой силы, которую покорил, подчинил своим желаниям, своей власти, т. е. прищучил, главный персонаж сказки. Мотив обмана, плутовства связывает созвучные слова щука и  щурёнок – ‘то же, что щучка’; в говорах НСО собирательное щурята. Ср.: корень  -щур- – в словах щурить (глаза) ‘сжимая веки, прикрывать глаза, притворяться (разрядка наша. – Н. Л.), будто не видишь’, прищурить(-ся), прищур, диал. щур ‘хитрец, плут’, перен. ‘то же, что щучка’ (КЭСРЯ: 520), ‘лукавый, плут, вор’ (ТСД, IV: 659).

Возможно, словесный образ мартышка вошел в разговорный дискурс из известной басни И. А. Крылова “Мартышка и очки”. У взрослых, к которым мы обращались, эта ассоциация устойчиво сохраняется в сознании, а у детей школьного возраста – далеко не у всех.

Таким образом, обнаруживается немало когнитивных источников, т. е. исходных, первоначальных представлений и образов, на основе которых в течение многих веков создавался образный экспрессивный общенациональный лексический фонд русского языка, а также и фонд фразеологии. Выделенные нами источники частично пересекаются с источниками культурно значимой интерпретации фразеологизмов, выявленными В. Н. Телия и другими фразеологами, в частности, с такими, как ритуальные формы народной культуры, поверья, мифы, христианство, фольклор, интеллектуальное достояние нации: осмысление истории, литературы. Несомненно, общим источником образной лексики и фразеологии являются зоологические: прямые, закрепленные в семантических дериватах, и опосредованные, репрезентированные словообразовательными дериватами. Их переосмысление  связано  с наделением человека зоонимическими свойствами или интерпретацией поведения человека через призму поведения животных, например: ЛЕ – ворона, обезьяна, попугай, змея, ощетиниться, ощериться, лаяться, собачиться, лисить, свинячить, каркать, обезьянничать, попугайничать и т. д.;  ФЕ – волчья хватка, волчий закон, не твое собачье дело, медвежья услугасукин сын, согнуть в бараний рог и др. Но отдельные  источники более актуальны для фразеологии: языческие и религиозные предствления, фольклорные произведения, исторические аллюзии.

Заметим, что русский фразеологический фонд в значительно большей степени, чем лексический, сохраняет прототипические образы. Так, толковые и фразеологические словари фиксируют десятки ФЕ с компонентами черт, дьявол, хвост, рог. И это, видимо, неслучайно: фразеология более консервативный уровень языка по сравнению с лексикой, ФЕ “обслуживают” сферу эмоционально-психической деятельности сознания, поскольку образность и экспрессивность являются их обязательными свойствами, которые обеспечивают значимость ФЕ в коммуникативной деятельности говорящих. Как отмечает В. Г. Гак, “ни в одном разделе языкознания связь языковых форм с мышлением и одновременно с культурой и историей народа не проявляется так ярко и наглядно, как во фразеологии” 31.

 

1 Лукьянова Н. А. Слова с простыми и сложными образами // Лексическая и грамматическая семантика. – Новосибирск, 2004. 2 Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию / Пер. с нем. – М., 1984. – С. 80. 3 Степанов Ю. С. Константы: Словарь русской культуры: Опыт исследования. – М., 1997. – С. 74. 4 Черепанова О. А. Типы и способы номинации как характеризующие признаки тематической и лексико-семантической группы слов (к постановке проблемы) // История русского слова: Проблемы номинации и семантики. – Волгоград, 1991. – С. 25. 5 Черепанова О. А. Мифологическая лексика русского Севера. – Л., 1983. 6 Бабкин А. М. Русская фразеология, ее развитие и источники / Отв. ред. В. В. Виноградов. – Л., 1970. 7 Федоров А. И. Лексико-фразеологические системные и синонимические связи в русском литературном языке ХVIII – начала ХIХ вв. // Синонимия в языке и речи. –Новосибирск, 1970. – С. 93-106. 8 Телия В. Н. Русская фразеология: семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. – М., 1996. 9 Телия В. Н. Там же. – С. 239. 10 Юнг К.-Г. Собрание сочинений. Психология бессознательного / Пер. с нем. – М., 1994. – С. 106. 11 Гамкрелидзе Т. В., Иванов  Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры: В 2 ч.– Тбилиси, 1984. Ч. 2: Семантический словарь общеиндоевропейского языка. 12 Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. – М., 1996. 13 Виноградов В. В. История слов: Около 1 500 слов и выражений и более 5 000 слов, с ними связанных / Отв. ред. Н. Ю. Шведова. – М., 1994. – С. 734.14 Черепанова О. А. Типы и способы номинации … – С. 25. 15 Крылатые слова по толкованию С. Максимова. – Н. Новгород, 1994 (воспроизведение 2-го изд. СПб., 1899). – С. 465–466; Капица Ф. С. Славянские традиционные верования, праздники и ритуалы: Справочник. 3-е изд. – М., 2001. 16 Капица Ф. С. Указ. соч. – С. 52. 17 Маковский М. М. Указ. соч. – С. 140, 310. 18 Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: В 2 т. 2-е изд., стер. – М.: Рус. яз., 1994. – С. 204. 19 Черных П. Я. Там же. 20 Виноградов В. В. Основные типы лексических значений слова // Избр. тр.: Лексикология и лексикография. – М.: Наука, 1977.– С. 163. 21 Покровский М. М. Семасиологические исследования в области древних языков // Избр. работы по языкознанию. – М., 1959. – С. 39. 22 Крылатые слова по толкованию С. Максимова. – С. 78–81. 23 Осоргин М. Сивцев вражек // Времена: Романы и автобиографическое повествование. – Екатеринбург, 1992. – C. 156. 24 Юнг К.-Г. Собрание сочинений. Психология бессознательного. – С. 111.  25 Капица Ф. С. Указ. соч. – С.148–149. 26 Крылатые слова по толкованию С. Максимова. – С. 341–342. 27 Там же. – С. 116–117. 28 Сказки снова с нами: Русские народные сказки. – Харьков, 1993. – С. 138–145. 29 Маковский М. М. Указ. соч. – С. 286. 30 Максимов Сергей. Избранное. – М., 1981.31 Гак В. Г. Фразеология, образность и культура: (О новейших фразеологических словарях французского языка) // Советская лексикография. – М., 1988. – С. 159. Словари:БАС–2 – Словарь современного русского литературного языка: В 20 т. 2-е изд. КЭСРЯ – Шанский Н. М., Иванов В. В., Шанская Т. В. Краткий этимологический словарь русского языка. 2-е изд., испр. и доп. – М., 1971. СРГСЗ – Словарь говоров старообрядцев (семейских) Забайкалья / Т. Б. Юмсунова, А. П. Майоров, Н. А. Дарбанова и др.; Под ред. Т. Б. Юмсуновой. – Новосибирск: 1999. СРГСУ – Словарь русских говоров Среднего Урала / Гл. ред. А. К. Матвеев. – Свердловск, 1964. Т. I. 1983. Т. IV. СРНГ – Словарь русских народных говоров / Гл. ред.Ф. П. Филин, Ф. П. Сороколетов. – М.; Л.; СПб., 1965–2002. Вып. I–ХХХVII.  СФРГС – Словарь фразеологизмов и иных устойчивых словосочетаний русских говоров Сибири / Сост. Н. Т. Бухарева, А. И. Федоров; Под ред. Ф. П. Филина. – Новосибирск, 1972. ТСД – Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – М., 1978–1980. Т. I–IV.