Сегодня уникальных пользователей: 1
за все время : 1
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Литературоведение
О. В. КОЗОРОГ. КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

23.07.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета имени Г. С. Сковороды

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

Все другие сочинения до такой степени
заслонены моими детскими сказками, что в
представлении многих читателей я, кроме
«Мойдодыров» и «Мух-Цокотух», вообще
ничего не писал.
Корней Чуковский

Имя Чуковского настолько прочно вошло в историю литературы, что без него сегодня ни на минуту нельзя представить литературный процесс ХХ века. В 2016 году исполнилось сто лет с тех пор, как появился «Крокодил» – первая сказка Чуковского для детей, своеобразная точка отсчета, с которой «дедушка Корней» стал постепенно всходить на трон патриарха детской литературы. Не так давно вышло пятнадцатитомное собрание сочинений писателя. В 2007 году в серии ЖЗЛ появилась книга Ирины Лукьяновой с подробной биографией Корнея Ивановича, в которой творчество писателя рассматривается не только с позиций детской литературы, а представлено на широком историко-литературном фоне советской литературы ХХ столетия.
И все же, для современного читателя имя Чуковского ассоциируется, прежде всего, с его произведениями для детей. Некоторые продвинутые читатели знают об исследованиях Чуковским лирики Некрасова, другие, возможно, держали в руках книгу «От двух до пяти», в которой автор не только подробно исследует язык детей, рассуждая о врожденной лингвистической интуиции каждого ребёнка, но и приводит примеры «лепых нелепиц», почерпнутых писателем непосредственно из разговоров с детьми. Однако каковы бы ни были представления современного читателя о Чуковском, следует отметить, что в литературе двадцатого столетия фигура писателя занимает значительное место.
В данной статье нам хотелось бы посмотреть на автора «Мойдодыра» и «Доктора Айболита» не привычными глазами детей, замирающих от восторга при виде его высокой нескладной фигуры на фоне литературных костров в Переделкино, где он неоднократно читал детям свои произведения, а они с удовольствием водили хороводы вокруг костра и слушали своего любимого сказочника1, а с позиций истории русской литературы ХХ века.
Далее

МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА КОНЦА 90-Х ГОДОВ ХХ СТОЛЕТЬЯ КАК ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФЕНОМЕН

21.07.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды

…массовая литература не может быть явлением однородным.
Ю. Лотман

Современная массовая литература1, получившая довольно большое распространение в девяностые годы прошлого века на территории всего постсоветского пространства, составляет обширный пласт «новой» литературы и пользуется огромным читательским интересом среди различных социальных слоев населения. Тиражи произведений А. Марининой, Э. Тополя, Ф. Незнанского, П. Дашковой, Н. Корниловой, Д. Донцовой, а также огромного количества других авторов, работающих в детективном и авантюрно-приключенческом жанре, исчисляются десятками тысяч экземпляров и нередко издаются одновременно параллельно сразу несколькими различными коммерческими издательствами.
Еще каких-нибудь четверть века назад в стране «Железного занавеса» публикация литературных произведений на подобную тематику была просто немыслима. Вспомнить хотя бы интерес к первым политическим детективам на «апокрифическую» тематику Эдуарда Тополя и Фридриха Незнанского (романы «Журналист для Брежнева» (1981), «Красная площадь» (1982)).
Далее

К ВОПРОСУ О СПЕЦИФИКЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ СТАРООБРЯДЧЕСТВА В РУССКОЙ ЭМИГРАНТСКОЙ ПРОЗЕ «ПЕРВОЙ ВОЛНЫ»

18.07.17.
Статья опубликована: «Русский язык и литература: проблемы изучения и преподавания: Сборник научных трудов под общ. ред. Л. А. Кудрявцевой». – К., 2014. Выпуск 8. С 285 – 291.

УДК 811.161.1’336
Е. В. Хинкиладзе, канд. филол. наук, доц.
Национальный аэрокосмический университет им. Н. Е. Жуковского «Харьковский Авиационный Институт», Харьков

В статье осмысляется специфика изображения старообрядчества в романах Г. Гребенщикова и В. Крымова. Обращено внимание на идеализацию этого слоя русского общества в «Братьях Чураевых» Г. Гребенщикова и развенчание его устоев в «Сидоровом ученье» В. Крымова. Если для Г. Гребенщикова – это основа русской жизни, разрушение которой приводит к крушению самой России, то для В. Крымова старообрядчество – средоточие порока и суеверий, избавление из которых делает человека свободнее. Г. Гребенщиков создает «идиллический» хронотоп, в котором время не движется, а пространство ограничено пределами имения, где живут и трудятся крепкие и счастливые люди. У В. Крымова создан хронотоп «натуралистический», во многом объяснимый «памятью» жанра плутовского романа (М. Бахтин): герой перемещается по разным социальным слоям, проходя науку стяжательства и обмана. В «Сидоровом ученье» тщательно описан старообрядческий быт, традиции, суеверия. Оба писателя посвящают свои произведения прошлому России, однако видят его по-разному.
Ключевые слова: проза русского Зарубежья, массовая литература, «этнографический» роман, «память» жанра плутовского романа, старообрядчество.
Далее

«АБИДОССКАЯ НЕВЕСТА» БАЙРОНА В ПЕРЕВОДАХ ИВАНА КОЗЛОВА

13.07.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды

О Байроне нельзя говорить, как о многих других поэтах: это сочинение его лучше, это хуже! И мне кажется, каждое сочинение Байрона – такая драгоценность, что перевод каждого из них есть обогащение для словесности народа, приобретающего хороший перевод которого-нибудь из Байроновых сочинений.
Николай Полевой
1.
«Байрон был, вероятно, первой суперзвездой современного типа. В нем сошлось все, что выводит на первые полосы газет и в заголовки теленовостей. Родовитость – как у принца Чарльза, богатство – как у Гете, красота – как у Алена Делона, участь изгнанника – как у Солженицына, причастность к революциям – как у Че Гевары, скандальный развод – как у Вуди Аллена, слухи о сексуальных отклонениях – как у Майкла Джексона. Не забудем и талант.
Он преуспел бы на радио: современники отмечали глубокий, бархатного тембра голос. Он покорял бы телезрителей редкой красотой, не просто данной от природы, но и которой – сам свой старательный имиджмейкер – добивался тяжелым постоянным трудом. Ел обычно раз в день, в основном рис и овощи, изнуряя себя диетой, так как был склонен к полноте. Пил, за исключением ранней молодости, очень мало, временами бросал вовсе. Целенаправленно и упорно занимался спортом: боксировал под руководством лучших бойцов того времени, по возможности ежедневно ездил верхом, совершал долгие заплывы» [1; 293]. Так характеризовал современный писатель и журналист Петр Вайль в своей книге «Гений места» (1999) Байрона, точнее не самого Байрона, а Стамбул, которому тень поэта добавляла европейский колорит, вернее, пикантность, и невольную сопричастность к его поистине всемирной славе, поскольку многие его произведения связаны с Востоком.
То, чем стало творчество Байрона для литературы романтизма, можно сравнить с выбросом огромного вулкана, который во время своего извержения, помимо пламени, выбрасывает еще и пепел, который моментально подхватывается ветром и распространяется за тысячи верст на всю округу. Кокон сплетен и слухов, родовитость, знатность, богатство, успех у женщин, и самое главное – талант, – вот те неотъемлемые черты, которые окружают его имя вот уже почти два столетия.
И все же, современная имидж-концепция Байрона в духе конца ХХ века, вынесенная Петром Вайлем на первый план в вышеупомянутой статье, открывающаяся подробным перечислением геральдической символики и романтических пристрастий поэта, становится лишь тусклым фоном в ярком свете мегагалактических софитов его таланта. Все его любовные коллизии, романы, подробности кровосмесительной связи с сестрой (родной только по отцу), скандальный развод и многочисленные путешествия (не только по Востоку) и приключения, экзотические выходки, вроде той, что упоминается в одном из старых учебников английской литературы (во время учебы в Кембридже Байрон держал в своей комнате живого медведя), и многие другие его «эпатажные» выходки, словом, – всё то, что представляет жгучий интерес всем тем, кому интересны только подробности, а не литература, все это бледнеет и отходит на самый последний план, по сравнению с тем, что он воссоздал в своем творчестве.
Далее