Сегодня уникальных пользователей: 246
за все время : 2715151
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Научный раздел
К ВОПРОСУ О СПЕЦИФИКЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ СТАРООБРЯДЧЕСТВА В РУССКОЙ ЭМИГРАНТСКОЙ ПРОЗЕ «ПЕРВОЙ ВОЛНЫ»

18.07.17.
Статья опубликована: «Русский язык и литература: проблемы изучения и преподавания: Сборник научных трудов под общ. ред. Л. А. Кудрявцевой». – К., 2014. Выпуск 8. С 285 – 291.

УДК 811.161.1’336
Е. В. Хинкиладзе, канд. филол. наук, доц.
Национальный аэрокосмический университет им. Н. Е. Жуковского «Харьковский Авиационный Институт», Харьков

В статье осмысляется специфика изображения старообрядчества в романах Г. Гребенщикова и В. Крымова. Обращено внимание на идеализацию этого слоя русского общества в «Братьях Чураевых» Г. Гребенщикова и развенчание его устоев в «Сидоровом ученье» В. Крымова. Если для Г. Гребенщикова – это основа русской жизни, разрушение которой приводит к крушению самой России, то для В. Крымова старообрядчество – средоточие порока и суеверий, избавление из которых делает человека свободнее. Г. Гребенщиков создает «идиллический» хронотоп, в котором время не движется, а пространство ограничено пределами имения, где живут и трудятся крепкие и счастливые люди. У В. Крымова создан хронотоп «натуралистический», во многом объяснимый «памятью» жанра плутовского романа (М. Бахтин): герой перемещается по разным социальным слоям, проходя науку стяжательства и обмана. В «Сидоровом ученье» тщательно описан старообрядческий быт, традиции, суеверия. Оба писателя посвящают свои произведения прошлому России, однако видят его по-разному.
Ключевые слова: проза русского Зарубежья, массовая литература, «этнографический» роман, «память» жанра плутовского романа, старообрядчество.
Далее

КОНЦЕПТ «ДОРОГА» (на материале рассказа Л. Н. Толстого «Метель»)

16.07.17.
О. В. ЛАНСКАЯ,
канд. филол. наук, доцент

Дорога в жизни человека – одно из важнейших понятий. В славянской мифологии дорога – это «место, где проявляется судьба, доля, удача человека < …> разновидность границы между “своим” и “чужим” пространством; мифологически “нечистое” место»1. С дорогой связаны духовные поиски человека, осмысление им окружающей действительности.
У Толстого образ дороги возникает уже в первом его произведении – повести «Детство», в котором слово дорога через словосочетание несут хоронить (вспомним вымышленный сон Николеньки Иртеньева о смерти матери в первой главе) связано со словом смерть и символизирует жизненный путь человека.
Особое значение ключевое слово дорога, репрезентирующее ядро одноименного концепта, имеет в рассказе «Метель» (1856). В тексте данная лексическая единица обозначает следующее: «ездовая полоса; накатанное или нарочно подготовленное различнымъ образомъ протяженье, для езды, для проезда или прохода; путь, стезя; направленье и разстоянье отъ места до места»2: «< …> ничего дороги не видать»3; «А что дорога? проехать можно?» [II, с. 214].
Мир, представленный в тексте, антропоцентричен, то есть восприятие окружающей действительности связано с представлениями автора и повествователя о мире.
Далее

«АБИДОССКАЯ НЕВЕСТА» БАЙРОНА В ПЕРЕВОДАХ ИВАНА КОЗЛОВА

13.07.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды

О Байроне нельзя говорить, как о многих других поэтах: это сочинение его лучше, это хуже! И мне кажется, каждое сочинение Байрона – такая драгоценность, что перевод каждого из них есть обогащение для словесности народа, приобретающего хороший перевод которого-нибудь из Байроновых сочинений.
Николай Полевой
1.
«Байрон был, вероятно, первой суперзвездой современного типа. В нем сошлось все, что выводит на первые полосы газет и в заголовки теленовостей. Родовитость – как у принца Чарльза, богатство – как у Гете, красота – как у Алена Делона, участь изгнанника – как у Солженицына, причастность к революциям – как у Че Гевары, скандальный развод – как у Вуди Аллена, слухи о сексуальных отклонениях – как у Майкла Джексона. Не забудем и талант.
Он преуспел бы на радио: современники отмечали глубокий, бархатного тембра голос. Он покорял бы телезрителей редкой красотой, не просто данной от природы, но и которой – сам свой старательный имиджмейкер – добивался тяжелым постоянным трудом. Ел обычно раз в день, в основном рис и овощи, изнуряя себя диетой, так как был склонен к полноте. Пил, за исключением ранней молодости, очень мало, временами бросал вовсе. Целенаправленно и упорно занимался спортом: боксировал под руководством лучших бойцов того времени, по возможности ежедневно ездил верхом, совершал долгие заплывы» [1; 293]. Так характеризовал современный писатель и журналист Петр Вайль в своей книге «Гений места» (1999) Байрона, точнее не самого Байрона, а Стамбул, которому тень поэта добавляла европейский колорит, вернее, пикантность, и невольную сопричастность к его поистине всемирной славе, поскольку многие его произведения связаны с Востоком.
То, чем стало творчество Байрона для литературы романтизма, можно сравнить с выбросом огромного вулкана, который во время своего извержения, помимо пламени, выбрасывает еще и пепел, который моментально подхватывается ветром и распространяется за тысячи верст на всю округу. Кокон сплетен и слухов, родовитость, знатность, богатство, успех у женщин, и самое главное – талант, – вот те неотъемлемые черты, которые окружают его имя вот уже почти два столетия.
И все же, современная имидж-концепция Байрона в духе конца ХХ века, вынесенная Петром Вайлем на первый план в вышеупомянутой статье, открывающаяся подробным перечислением геральдической символики и романтических пристрастий поэта, становится лишь тусклым фоном в ярком свете мегагалактических софитов его таланта. Все его любовные коллизии, романы, подробности кровосмесительной связи с сестрой (родной только по отцу), скандальный развод и многочисленные путешествия (не только по Востоку) и приключения, экзотические выходки, вроде той, что упоминается в одном из старых учебников английской литературы (во время учебы в Кембридже Байрон держал в своей комнате живого медведя), и многие другие его «эпатажные» выходки, словом, – всё то, что представляет жгучий интерес всем тем, кому интересны только подробности, а не литература, все это бледнеет и отходит на самый последний план, по сравнению с тем, что он воссоздал в своем творчестве.
Далее

ГЕРЦЕН – ЧИТАТЕЛЬ ПУШКИНА

11.07.17.
Л. Г. ФРИЗМАН,
д-р филол. наук, профессор

ГЕРЦЕН – ЧИТАТЕЛЬ ПУШКИНА
«Что за восторг, что за восхищенье, когда я стал читать только что вышедшую первую главу “Онегина”! Я ее месяца два носил в кармане, вытвердил на память. Потом, года через полтора, я услышал, что Пушкин в Москве. О, боже мой, как пламенно я желал увидеть поэта! Казалось, что я вырасту, поумнею, поглядевши на него. И я увидел, наконец, и все показывали, с восхищеньем говоря: “Вот он, вот он”»1. Это строки из «Записок одного молодого человека», первого художественного произведения Герцена, которое как бы подводило итог его ранних автобиографических опытов.
Оно впервые публиковалось в 1840 – 1841 гг. и было сразу же замечено и высоко оценено Белинским. Приведенные слова Герцена ярче и выразительнее, чем любые другие дошедшие до нас свидетельства, позволяют ощутить, какое место занимал Пушкин в духовном мире молодого Герцена. Здесь же находим и такое признание: «Великий Пушкин явился царем-властителем литературного движения; каждая строка его летала из рук в руки; печатные экземпляры “не удовлетворяли”, списки ходили по рукам» [т. 1, с. 268]. Как явствует из этих слов, Пушкин воспринимался революционной молодежью, прежде всего как автор запретных стихов, тех, которым не было пути на страницы подцензурных изданий: вот почему печатные экземпляры «не удовлетворяли», а предметом вожделения становились списки.
Далее