Сегодня уникальных пользователей: 132
за все время : 2714054
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Литературоведение
АГИОГРАФИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ ОБ ИСЦЕЛЕНИИ В СРАВНИТЕЛЬНОМ АСПЕКТЕ

02.10.17.

К. В. БОНДАРЬ,
канд. филол. наук, исследователь русско-еврейских языковых и литературных контактов, научный сотрудник Тель-Авивского университета (Израиль)

Статья опубликована: Агиографическое повествование об исцелении в сравнительном аспекте // Наукові записки ХНПУ ім. Г. С. Сковороди. Серія літературознавство. – Вип. 4 (64). – Ч. 2. – Х., 2010. – С. 161-166.

Выдающийся фольклорист ХХ века, профессор Еврейского университета в Иерусалиме Дов Ной (1920 – 2013), много сделавший для изучения устной культуры Восточной Европы и Ближнего Востока, обратил внимание на «истории об исцелении» и выделил их в особый жанр еврейской и христианской книжности первых веков нашей эры [9, c. 126]. Согласно его концепции, происхождение этих историй устное, а затем они проникают в письменную традицию [9, с. 126]. Истории об исцелении, как часть более широкой группы историй о чудесах, подобно другим типам нарратива, проходят стадии развития и трансформации. Будучи зафиксированы в памятниках III – VI вв., они отражают этапы своей дописьменной истории [9, с. 127]. «Чисто еврейские» истории об исцелении (по определению Д. Ноя), связанные с представлениями фарисейского мейнстрима послехрамового периода, соседствуют с «сектантскими», т. е., в данном контексте, христианскими.
Истории об исцелениях в Талмуде и мидрашах создавались и передавались параллельно с новозаветными (евангельскими) историями. Собственно евангельские чудеса – генерализация более частных описаний чудесного выздоровления – раньше талмудических и мидрашистских историй фиксируются в книжности. В соответствии с этим, отмечаются черты полемичности в агадических историях, обращенных к текстам конкурирующей традиции. Таким образом, истории об исцелениях в Новом завете и аморайской литературе, хотя и сохраняют отдаленность друг от друга и развиваются самостоятельно, имеют общий напряженно-полемический контекст. В то же время более поздние произведения житийной литературы ориентируются на подражание, заимствование из новозаветных историй их особенностей и формируют на этой основе собственную поэтику. Далее

«ЖИВУ СНАМИ О ВАС И СТИХАМИ К ВАМ…»: МАРИНА ЦВЕТАЕВА И КОНСТАНТИН РОДЗЕВИЧ

19.09.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды

Из статьи:
“«Чехия осталась у меня в памяти как один синий день, и одна – туманная ночь. Бесконечно люблю Чехию»1, – писала Марина Цветаева Анне Тесковой из Парижа. Воспоминания о своей жизни в Праге преследовали Марину Цветаеву, как память о золотом – веке: «С щемящей нежностью вспоминаю Прагу… Ни один город мне так не врастал в сердце!»2, – отмечала Цветаева в другом письме, обращенном к Анне Тесковой.
Из семнадцати лет, прожитых Цветаевой в эмиграции, на Чехию приходится три года и три месяца. «Прага! Прага! Никогда не рвалась из нее и всегда в нее рвусь…»3.
Из огромного литературного наследия Марины Цветаевой на пражский период ее жизни приходится едва ли не половина (Сто тридцать девять стихотворений написала Цветаева в Чехии: в среднем по одному стихотворению в неделю).”

Полностью с текстом статьи можно ознакомиться здесь: СКАЧАТЬ

К ВОПРОСУ О ЗАГАДОЧНЫХ ГЛОССАХ ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИХ СПИСКОВ ПЯТИКНИЖИЯ

06.09.17.
К. В. БОНДАРЬ,
канд. филол. наук, исследователь русско-еврейских языковых и литературных контактов, научный сотрудник Тель-Авивского университета (Израиль)

Работа выполнена в Центре исследования еврейской диаспоры им. Гольдштейна-Горена Тель-Авивского университета, Израиль (The Goldstein-Goren Diaspora Research Center).

Изучение еврейско-славянских книжно-письменных контактов в позднее средневековье (поддержанное на этом этапе Центром исследования диаспоры Тель-Авивского университета) предполагает обращение к памятникам-свидетелям этих контактов. Одним из самых малоизученных и перспективных направлений работы представляется анализ текстов славянской Библии, испытавших влияние еврейской традиции перевода и толкований. Явление это известно достаточно давно, и первым, кто обратил на него внимание, был А. В. Горский («О славянском переводе Пятикнижия Моисеева, исправленном в XV в. по еврейскому тексту», Прибавления к творениям Св. Отцев. 1860. Ч. 19, кн. 1, С. 134-168). Затем, в эпоху подъема русской библеистики, его исследовал А. В. Михайлов, подготовивший научное издание Книги Бытия («Книга Бытия пророка Моисея в древнеславянском переводе», Варшава, 1900-1908). План научного изучения и издания славянской Библии в свое время не был осуществлен по объективным причинам, а к изучению глосс обратились только в 90-е гг.: А. А. Пичхадзе исследовала текст Книги Исход, опубликовав статью «К истории четьего текста славянского Восьмикнижия» (Евреи и славяне, Т. 3, Иерусалим, 1995), с небольшими изменениями вышедшую также в ТОДРЛ (Т. 49, 1996); А. А. Алексеев посвятил им раздел в «Текстологии славянской Библии» (1999), а затем коснулся проблемы глосс в статье о результатах и перспективах исследования русско-еврейских литературных связей Киевской эпохи (Кенааниты, 2014). Недавние работы принадлежат коллеге А. И. Грищенко. Очевиден огромный исследовательский потенциал материала.
Далее

БОНДАРЬ К. В. СКАЗОЧНЫЙ МЕТАМОТИВ «ЧУДА» В ПОЭТИКЕ «ПИКОВОЙ ДАМЫ»

18.08.17.

К. В. БОНДАРЬ,
канд. филол. наук, исследователь русско-еврейских языковых и литературных контактов, научный сотрудник Тель-Авивского университета (Израиль)

Направление этой работы задано статьей Н. Н. Петруниной «Пушкин и традиция волшебносказочного повествования (к поэтике «Пиковой дамы»)» [6]. По наблюдениям автора, природа фантастики в повести и ее отношения с реальностью восходят к народной сказочной традиции [6, 50]. Статья, которая показывает отражение в «Пиковой даме» «художественного опыта Пушкина-сказочника… в способе развертывания повествования» [6, 30], дает возможность предполагать некую реализацию в поэтике повести такого сюжетно-композиционного элемента сказочно-былинного эпоса, как «чудо». Его место в жанровом комплексе «былина-сказка», согласно концепции С. Ю. Неклюдова, определяется «взглядом изнутри», «глазами героя», «средствами самого текста», в то время как известная фольклористическая терминология – «чудесный предмет», «волшебное средство» есть следствием «взгляда извне», «авторской речи» в былине и сказке или, если угодно, оценки исследователя [4, 146].
При таком подходе оказывается, что «внешняя» оценка дает признаки «чудесного» на уровне структуры – более или менее постоянные персонажи и их функции, описанные В. Я. Проппом, или объекты изображения по указателю Аарне-Томпсона, и в целом характеризует мир сказки (былины) как чудесный, волшебный. Оценка же «внутренняя» показывает этот мир «совершенно нечудесным», и тем более важно, что «явление из ряда вон выходящее, заслуживающее удивления» предстает как «чудо» (ср. у П. Флоренского: «даже в мире, который нормально описывается как чудесный, чудо является образованием иного уровня, порядка и качества» [4, 147]). Далее