Сегодня уникальных пользователей: 333
за все время : 2828452
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Литературоведение
О. В. КОЗОРОГ. «ЛИТЕРАТУРНАЯ МАСКА» КНЯЗЯ В. Ф. ОДОЕВСКОГО В «ПЕСТРЫХ СКАЗКАХ» В КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКОЙ ПРОЗЫ

13.12.17.
О. В. КОЗОРОГ,
канд. филол. наук, доцент Харьковского национального педагогического университета им. Сковороды

Впервые «Пестрые сказки с красным словцом, собранные Иринеем Модестовичем Гомозейкою, магистром философии и членом разных ученых обществ, изданные В. Безгласным» были опубликованы в Петербурге в 1833 году. Незадолго до их выхода в свет Гоголь в письме к А. С. Данилевскому от 8 февраля 1833 года писал: «Один князь Одоевский деятельнее. На днях печатает он фантастические сцены под заглавием “Пестрые сказки”. Рекомендую: очень будет затейливое издание, потому что производится под моим присмотром»1. Через некоторое время читатель смог познакомиться и с самим сборником.
Сказки были снабжены предисловием издателя, где он сообщал читателю о том, что с явной неохотой берется за публикацию сказок, так как «для одних читателей его сказки покажутся слишком странными, для других слишком обыкновенными, а иные без всякого злого умысла назовут их и странными и необыкновенными вместе»2. Затем следовало предисловие рассказчика – Иринея Модестовича, который в иронической форме излагал свои взгляды на современную действительность.
Появление Иринея Модестовича на страницах «Пестрых сказок» – явление неслучайное. Это сознательный литературный прием, способствующий созданию единства и целостности всего цикла произведений. Образ Иринея Модестовича родственен пушкинскому Ивану Петровичу Белкину, повести которого появились в конце 1831 года. Возможно, именно с выходом в свет пушкинского сборника повестей у Одоевского возникла мысль о собственном цикле сказок, которые явились бы своеобразной “лабораторией” не только идей, но и стилей. Роль рассказчика – Иринея Модестовича Гомозейки, так же, как и в пушкинских повестях, дана Одоевским как «алгебраический знак, поставленный перед математическим выражением», определяющим «направление понимания текста»3.
Далее

К. В. БОНДАРЬ. САТИРА КАК СРЕДСТВО ПОЛЕМИКИ В «ПОВЕСТИ О ДРАКУЛЕ»

04.12.17.
К. В. БОНДАРЬ,
канд. филол. наук, исследователь русско-еврейских языковых и литературных контактов, научный сотрудник Тель-Авивского университета (Израиль)

«Повесть о Дракуле» – одно из самых необычных произведений средневековой литературы, связанное с истоками русской беллетристики. До второй половины XV века тексты внецерковных жанров были, как правило, переводными («Александрия», «Сказание об Индийском царстве», «Повесть об Акире Премудром» и др.). В переломную эпоху истории России светская повесть зарождается в среде образованной прослойки интеллектуалов-книжников. Как считал один из ведущих исследователей памятника Я. С. Лурье, «Повесть о Дракуле» возникла в результате знакомства русского слушателя, вероятно, влиятельного дьяка при дворе Ивана III Федора Курицына, со сказаниями о Владе Цепеше – молдавском господаре, отличавшемся свирепой жестокостью. Общим источником русского, немецкого и венгерского рассказов о Дракуле был не письменный памятник и вообще не какое-либо единое произведение, а ряд преданий или анекдотов, сложившихся еще при жизни изверга. Сохранился древнейший список памятника – т. н. Кирилловский 1490-91, принадлежащий перу знаменитого переписчика, кирилло-белозерского монаха Ефросина (в колофоне рукописи указывается, что данный список является вторым у писца, а предыдущий был написан за пять лет до этого). Известно, что Курицын прибыл в Москву после поездки в Венгрию и задержки турецкими властями в Аккермане в середине 1485 г., так что Ефросин переписал повесть фактически сразу после ее создания. Все цитаты из текста даются ниже по Кирилловскому списку. Далее

Сергей Калашников. Метасюжет как литературоведческая проблема

02.12.17.
Статья опубликована: Язык и литература в контексте межкультурной коммуникации. Материалы научной конференции. / МОН Республики Армения, Ванадзорский госуниверситет. – Ванадзор: Издательский дом СИМ, 2016. – С. 435-431.

Ключевые слова: архетип, гиперсюжет, игровой сеттинг, интертекстуальность, метаповествование, метасюжет

Термин «метасюжет» достаточно прочно вошел в научный обиход литературоведения, особенно за последние полтора десятка лет. Об этом можно судить хотя бы по тому, что на различных информационных интернет-ресурсах размещены сотни диссертационных исследований, статей и других видов публикаций, в которых это понятие либо является ключевым, либо упоминается в качестве одного из рассматриваемых (так, например, на ресурсе www.dissercat.com таких источников 173, а на информационной платформе elibrary.ru – 315). С одной стороны, эти статистические данные говорят о том, что гуманитаристика в целом и литературоведение в частности приходят к осознанию того, что феномен словесного творчества – чрезвычайно сложное явление, построенное как единый гипертекст, который обладает иерархическим строением и содержит в себе некие универсальные смысловые схемы. С другой – как и всякое глобальное смысловое образование, этот гипертекст не может быть описан с использованием какой-нибудь одной, пусть даже и комплексной, методики, выработанной внутри самого литературоведения. Для выявления глобальных смысловых комплексов на уровне рассмотрения литературы как гипертекста, функционирующего в большом историческом пространстве и времени, оказывается чрезвычайно продуктивным выход за пределы данной системы и привлечение для ее описания методологических оснований других наук и сфер человеческой деятельности, в частности культурологии, философии, структурной социологии, семиотики и даже PR-технологий.
Вместе с тем возникает и ряд собственно терминологических затруднений при переносе того или иного понятия из одной терминологической системы в другую. В частности, термин «метасюжет» в целом ряде литературоведческих работ понимается и как гиперсюжет, и как архетип, и как основная схема, и как инвариант, и как метаповествование, т.е. оказывается тождествен тем понятиям, которые в различных терминологических системах не обладают одинаковым или близким наполнением. Поэтому, с нашей точки зрения, целесообразно рассмотреть историю возникновения и функционального применения данного термина в различных сферах, где одним из главных способов организации информации или того или иного процесса является сюжет, т.е. последовательность авторского рассказывания какой-либо истории.

Далее

АГИОГРАФИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ ОБ ИСЦЕЛЕНИИ В СРАВНИТЕЛЬНОМ АСПЕКТЕ

02.10.17.

К. В. БОНДАРЬ,
канд. филол. наук, исследователь русско-еврейских языковых и литературных контактов, научный сотрудник Тель-Авивского университета (Израиль)

Статья опубликована: Агиографическое повествование об исцелении в сравнительном аспекте // Наукові записки ХНПУ ім. Г. С. Сковороди. Серія літературознавство. – Вип. 4 (64). – Ч. 2. – Х., 2010. – С. 161-166.

Выдающийся фольклорист ХХ века, профессор Еврейского университета в Иерусалиме Дов Ной (1920 – 2013), много сделавший для изучения устной культуры Восточной Европы и Ближнего Востока, обратил внимание на «истории об исцелении» и выделил их в особый жанр еврейской и христианской книжности первых веков нашей эры [9, c. 126]. Согласно его концепции, происхождение этих историй устное, а затем они проникают в письменную традицию [9, с. 126]. Истории об исцелении, как часть более широкой группы историй о чудесах, подобно другим типам нарратива, проходят стадии развития и трансформации. Будучи зафиксированы в памятниках III – VI вв., они отражают этапы своей дописьменной истории [9, с. 127]. «Чисто еврейские» истории об исцелении (по определению Д. Ноя), связанные с представлениями фарисейского мейнстрима послехрамового периода, соседствуют с «сектантскими», т. е., в данном контексте, христианскими.
Истории об исцелениях в Талмуде и мидрашах создавались и передавались параллельно с новозаветными (евангельскими) историями. Собственно евангельские чудеса – генерализация более частных описаний чудесного выздоровления – раньше талмудических и мидрашистских историй фиксируются в книжности. В соответствии с этим, отмечаются черты полемичности в агадических историях, обращенных к текстам конкурирующей традиции. Таким образом, истории об исцелениях в Новом завете и аморайской литературе, хотя и сохраняют отдаленность друг от друга и развиваются самостоятельно, имеют общий напряженно-полемический контекст. В то же время более поздние произведения житийной литературы ориентируются на подражание, заимствование из новозаветных историй их особенностей и формируют на этой основе собственную поэтику. Далее