Сегодня уникальных пользователей: 92
за все время : 2729952
МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ:
Новости
Андрей Безруков. Реверсивная форма сюжета романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

12.10.17.

В научном разделе сайта опубликована статья: Андрей Безруков. Реверсивная форма сюжета романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Ключевые слова: контекст, идеостиль, Ф.М. Достоевский, А.С. Пушкин, взаимоконтакт, общеэстетические поля

Из статьи:

Литературное наследие предшествующих эпох, при его осмыслении на актуальном теоретическом и практическом уровнях, генерализируется в общесферическое читательское целое. Очевиден тот факт, что XIX век в силу объективных и субъективных реалий всецело контекстуален по ряду творческих индивидуально-авторских установок. Ход истории с множеством ярких вспышек – прогрессивное начало, временная коллизия, реформы, ломка мира, трансформация мысли… – рисуется некоей палитрой голосов/сознаний, которые меняют собственно первоначальное (привычное) звучание.

Анализ совмещения «Цыган» и романа Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» на современном этапе чтения можно провести с помощью выработанной Р.Г. Назировым типологии. Основными способами трансформации фабулы (наш вариант – сюжета) он «считает: 1) замену места действия и исторической приуроченности; 2) переакцентировку, включая инверсию субъекта и объекта действия и замену развязки; 3) контаминацию (последовательное сращение фабул или мотивов); 4) сочетание фабул путем включения одной в другую (инклюзия); 5) взаимоналожение или слияние фабул (фузия); 6) редукцию (сокращение) фабулы; 7) амплификацию (распространение, введение повторяющихся мотивов); 8) парафразу – свободное переложение фабулы или ее части; 9) цитацию фабульных структур, так называемые quasi-цитаты; 10) криптопародию, то есть пародию без указания объекта и с неявным характером осмеяния» [1, 3].
Сюжет есть конкретизация фабульного уровня. В плане творческой субъективности допускается ее реверсивный ход, установление иного порядка сложения мотивной сетки, выработка программы композиционной расстановки частей. Феноменальность «Преступления и наказания» в наложении множества художественных традиций, в том числе и сюжетных. Пушкинский лирический сюжет, в отличие от сюжета Достоевского, в своей основе бессобытиен (статична идея), хотя в нем и есть перспектива смысла, что свойственно эстетическому сознанию поэта. Это доказывает взаимоварьирование эпического и лиро-эпического с собственно поэтическим. Четкость позиции автора провоцирует читателя на поиск другой правды. Достоевский отмечал, что философия есть та же поэзия, ибо поэт в порыве вдохновения разгадывает Бога; подтверждением наличия Бога в мире и занимался писатель на протяжении всей жизни.
Исследователи творчества Ф.М. Достоевского не раз касались факта сопоставления его романов с пушкинским наследием – «Борисом Годуновым», «Моцартом и Сальери», «Каменным гостем», «Скупым рыцарем», «Станционным смотрителем», «Пиковой дамой», отдельными лирическими формами, текстами прозаической структуры. Функционально такой подход вполне оправдан, так как выявляется возможная перспектива восприятия текста на уровнево новой границе чтения. Параллелизм с пушкинской сюжетно-фабульной канвой отмечается и в «Бедных людях», «Двойнике», «Белых ночах», и, конечно, в романном наследии – «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы». Влияние Пушкина на Достоевского «было органическим, оно вошло в плоть и кровь художественной натуры» писателя, и следы его поэтому трудно установить в отдельных конкретных случаях. Проза Пушкина «была для Достоевского тем совершенством, к достижению которого он всегда стремился» [2, 436]. Несомненно, художественный принцип строения текстов у Пушкина и Достоевского иной, но общеэстетические поля указанных авторов совместимы.
Часто определимые уровни текста (образный ряд, сюжет, языковое поле, уровень художественной коллизии) у Достоевского впитывают внешний факт литературной парадигмы и становятся своеобразной точкой отсчета. Так сюжеты «Цыган» [3, 152-170] Пушкина и «Преступления и наказания» Достоевского пересекаются по реверсивному ходу движения: финал поэмы «Цыганы» (преступление): «С ножом в руках, окровавленный // Сидел на камне гробовом…» [3, 168] совместим с началом романного текста: «На какое дело хочу покуситься… Разве я способен на это? Разве это серьезно?» [4, 6], начало «Цыган» (наказание) – «Его преследует закон…» [3, 153] совпадает с финалом «Преступления и наказания»: «В остроге уже девять месяцев заключен ссыльнокаторжный второго разряда, Родион Раскольников…» [4, 410].

Статью можно прочитать здесь


Добавить комментарий


один + 9 =